Глава семнадцатая
Статья 77 Уголовного Кодекса РСФСР. Бандитизм
Организация вооруженных банд с целью нападения на предприятия, учреждения, организации либо на отдельных лиц, а равно участие в таких бандах и в совершаемых ими нападениях - наказываются лишением свободы на срок от трех до пятнадцати лет с конфискацией имущества или смертной казнью с конфискацией имущества.
Алена пролистывала бумаги в кожаном переплете, которые сама же и собрала по крупицам. Сначала это была просто рабочая необходимость найти информацию для Нади. Но по мере того как она углублялась в детали, перед ней разворачивалась настоящая криминальная сага.
Все началось в конце 80-х, когда на политической карте страны только начинали появляться первые ростки капитализма. В Москве, как грибы после дождя, возникали уличные банды. Две из них «Солнцевская» и «Ореховская» должны были стать самыми влиятельными криминальными группировками 90-х .
«Солнцевские», по легенде, вышли из сферы обслуживания. Бывшие официанты и спортсмены , они быстро переняли «западные» методы, делая ставку не только на грубую силу, но и на бизнес и переговоры. Их лидерами стали Сергей «Михась» Михайлов и Виктор «Авера-старший» Аверин. Контроль над наперсточниками и ларьками быстро сменился амбициями по захвату целых районов. Черемушек, Ясенево и Чертаново были поглощены.
Им на пятки наступали «Ореховские» банда культуристов с Шипиловской улицы, более жестокая и не терпящая конкуренции. Поначалу их терзали внутренние разборки. В 1992 году в ходе «чисток» погибли авторитет Игорь «Диспетчер» Абрамов и его люди. Осенью 1993 года пуля настигла еще одного яркого лидера Диму Шарапова.
Криминальным «просветителям» из старой школы надоела эта кровавая вакханалия внутри одного клана, и они решили поставить во главе ореховских жесткую, но авторитетную фигуру Сергея «Сильвестра» Тимофеева. Это имя Алена встречала в документах чаще других.
Вдохнув новую жизнь в разрозненные бригады, Сильвестр начал смотреть на юг и запад столицы, где прочно обосновались солнцевские. Какое-то время две могучие силы существовали в тандеме. Они даже получили негласное название «Солнцевско-Ореховское объединение». ОПГ вместе контролировали Южный речной порт, Западный округ Москвы, а их амбиции росли.
Но идиллия длилась недолго, и ее разрушила не криминальная война, как думали многие, а деньги и «крысиная» натура.
В 1989 году разразился громкий скандал с кооперативом «Фонд». По обвинению в вымогательстве были арестованы Сергей Тимофеев (Сильвестр), Сергей Михайлов (Михась) и Виктор Аверин. Вся вина за содеянное легла на плечи Сильвестра. Пока лидер ореховских мотал срок, лидеры солнцевских чудом избежали ответственности и вышли на свободу. Этот инцидент стал черной кошкой, пробежавшей между будущими «союзниками». Уважение между ворами в законе было утеряно.
Когда в 1991 году Сильвестр вышел на свободу, он не узнал «семью». Солнцевские не просто перестали считать себя его партнерами, они выбрали опасных врагов кавказские группировки. Для Тимофеева, который ненавидел «южных» и вел с ними непримиримую войну, это стало личным предательством. К этому моменту славянские банды пытались избавить Москву от засилья этнических ОПГ, но солнцевские пошли против своих.
В 1993 году конфликт перешел в активную фазу.
Алена пробежалась пальцем по строчкам в папке, где красным карандашом были выделены многочисленные «мертвые» даты. Год начался с трупов. В феврале был убит авторитет Игорь Абрамов по прозвищу «Диспетчер» (кстати, в прошлом учитель физкультуры) . Чуть позже пуля догнала боксера и ореховского бригадира Олега Калистратова, а также бандита по кличке «Эдик Холодильник». Лидеры криминального мира сыпались как кегли.
Сильвестр тем временем набирал обороты. Он объединил ореховских и фактически начал свой крестовый поход против неверных.
Осенью 1993 года, 13 сентября, произошло событие, взбудоражившее Москву. В ресторане «Дон Педро» был убит криминальный авторитет Леонид «Леня Узбек» Замалетдинов это был один из ближайших сподвижников и казначей солнцевских. Смерть Лени Узбека (по официальным данным убит в октябре 93-го ) привела к эскалации. Город замер в ожидании масштабной криминальной войны.
Организатор Сильвестр . Жертва Игорь «Грек» Ахмедович, который, по слухам, сколотил себе состояние на поставках наркотиков из Азии и жестко контролировал долю солнцевских в этой сфере. Это была первая серьезная бомба, заложенная под финансовое могущество клана Михайлова. Ореховские наносили удар в самое сердце «корпорации» в их наркотрафик.
Перестрелка в главном офисе, где засиживали Сильвестр и его приспешники, стала конечной станцией.
Алена перелистнула страницу. Тело Сильвестра оказалось обезображено до неузнаваемости. Власти констатировали гибель. Но по Москве разлетелись слухи, которые она, как работник системы, прекрасно помнила: самого Сильвестра в кабинете не было. Поговаривали, что он сделал пластическую операцию и уехал в США к жене, предварительно выведя 18 миллиардов рублей. Узнать его смогли только по зубам.
Верить в чудеса, конечно, хочется. Но война за наследство началась мгновенно.
И это наследство было огромным. Ореховские под руководством Сильвестра контролировали десятки банков, золото, алмазы и рвались в наркобизнес, который раньше был поделен. А у солнцевских была армия боевиков, международные связи и преданность авторитетов.
Только в 1992 году Ореховскую группировку добивали изнутри. Сначала убили ближайших соратников Сильвестра, потом авторитетов, которые пытались занять его место.
Алена захлопнула папку. В голове укладывалась картина:
Солнцевские: ставят на деньги, переговоры и западные связи. Готовы договариваться даже с врагами-кавказцами.
Ореховские под руководством Сильвестра: силовая машина, объединившая банды, строящая империю на терроре и убийствах.
Причина вражды (1989-1993): предательство (Солнцевские «кинули» Сильвестра в 1989-м), идеологическая война (Сильвестр против кавказцев, Солнцевские «за»), передел рынков и месть.
Война между Ореховскими и Солнцевскими достигла пика. И теперь, когда главные воротилы уже были мертвы или сидели в тюрьмах, их «подшефные» решили отомстить Белову, который, по сути, просто оказался не в том месте и не в то время.
Алена понимала, что это не просто информация для сводки. Это был ключ к пониманию того, почему Ореховские не успокоятся, пока Надя жива. Она стала символом поражения Сильвестра, и убрать ее значит восстановить «честь» знамени.
Единственным выжившим авторитетом был Григорий Гусятинский по кличке Гриша Север. Который теперь и точил зуб на наследницу Орлова. А Крестного они ненавидели.
Алена перелистывала пухлые папки, собранные Сергеем, и с каждой новой страницей её лицо становилось всё мрачнее. Она знала, конечно, что Ореховские отморозки, каких поискать. Но то, что она видела сейчас, превосходило любые её ожидания. Это была не просто жестокость. Это было что-то за гранью человеческого понимания.
Алена хорошо помнила, что «бригада» Белова, какой бы суровой ни была, держалась на принципах своих, понятных, пусть и криминальных. Но эти твари не признавали никаких законов, даже бандитских. Они убивали так, как будто человеческая жизнь ничего не стоила. Тех, кто отказывался платить, пытали раскалёнными утюгами и паяльниками. Иногда сразу убивали, иногда нет, зависело от настроения.
Самое страшное она знала, что это не было случайностью. Это было нормой. Их методом. Их способом утверждать свою власть.
А потом, через некоторое время, к власти в ОПГ пришли ещё более страшные люди, и тогда начался настоящий ад. Бригада киллеров, которую возглавил Сергей Буторин по кличке Ося, состояла из бывших военных, силовиков и спортсменов, которых лично отбирал Буторин. Эти люди не просто убивали, они уничтожали. Чтобы затруднить опознание жертв, они расчленяли их тела, отрезали руки и ноги, отрубали головы, вырезали татуировки. Закатывали останки в бетон или складывали в большие сумки и выбрасывали.
Это было похоже на сценарий фильма ужасов. Но это была реальность. Москва девяностых.
Алена представила, что бы они сделали с Надей, если бы поймали её живой. Если бы захотели не просто убить, а наказать. Показать всем, что бывает с теми, кто переходит им дорогу. По спине пробежал холодок. Она закурила, затянулась глубоко, до лёгких, чувствуя, как никотин немного успокаивает разгулявшиеся нервы.
Она снова углубилась в бумаги и наткнулась на один любопытный документ. Ещё один киллер, Александр Пустовалов по кличке Саша Солдат ликвидировал неугодных по приказу Буторина. Причём делал это часто на виду у других членов банды, чтобы те знали, что бывает с теми, кто нарушает установленный порядок. Это было не просто убийство, это было показательное выступление.
Алена отложила эту страницу и взяла следующую. Внимательно пробежалась по строчкам. Среди имен мелькнуло то, которое она искала, Сергей Орлов. Её отчим. Крёстный. Человек, который для многих был символом старой, ещё более-менее цивилизованной криминальной эпохи.
Ореховские его ненавидели. Люто, беспощадно, всеми фибрами своей прогнившей души. Алена смотрела на сухие строки протоколов и понимала, что за ними стоит. Орлов был для них живым напоминанием о том, что существуют правила, которые нельзя нарушать. Что есть авторитеты, которые выше пули и наживы. Что криминальный мир, каким бы грязным он ни был, должен строиться на понятиях.
А Ореховские понятия ненавидели. Они были из другой породы. Те, кто пришёл на смену старым ворам в законе и авторитетам. Это были волки, для которых не существовало ничего святого. И Орлов стоял у них на пути к власти. Он контролировал слишком многое на юге Москвы, и его влияние мешало им расширяться. Они были врагами не на жизнь, а на смерть.
В документах говорилось, что Ореховские регулярно покушались на его бизнес, перекупали людей, пытались перекрыть каналы поставок. Им было плевать, что Орлов не просто бандит, а человек, который построил целую империю. Глаза застилала жажда наживы и власти. И когда Орлов погиб, Алена не сомневалась, они вздохнули с облегчением. Один из главных врагов был повержен. Но ненависть осталась. Она перекинулась на тех, кто был близок к нему. На неё. На Белова. На Надю.
Алена посмотрела на фотографии. Несколько чёрно-белых снимков, приложенных к делу. На одном был Сильвестр - коренастый, улыбающийся, с живыми, холодными глазами. На других просто мёртвые тела. Без лиц. Без имён. Статистика.
Ореховские были жестокими. Они убивали не задумываясь, не сомневаясь, не испытывая ни капли сожаления. Для них это была работа, спорт, развлечение. И они возненавидели Орлова за то, что он был лучше. За то, что он не опускался до их уровня. За то, что он умел договариваться, а не только стрелять. За то, что он был настоящим лидером, а не просто главарём банды.
И эта ненависть передалась им по наследству.
Алена закрыла папку. Она знала, что надо делать. Они не успокоятся, пока не уничтожат всех, кто связан с Орловым. Или пока кто-то не уничтожит их. Выбора не было. Только война.
Ночь за окном машины была тёмной, как чернила, и такой же густой. Осень, мать ее. Алена вела машину по пустынным улицам, изредка поглядывая в зеркало заднего вида нет ли хвоста. Папка с бумагами лежала на соседнем сиденье, и её тяжесть ощущалась даже через кожаную обложку. Она не просто давила на сиденье, она давила на сознание, на плечи, на то самое место где-то под рёбрами, где обычно пряталась тревога.
Алена была одна. Без ребят, без телохранителей, только она, папка и ночная Москва. Она устала. Не просто физически, та усталость, что копилась годами, прорывалась сейчас наружу, делая веки тяжёлыми, а мысли вязкими, как патока. Но надо было ехать. Домой. К Наташе. К Журавлю, который, наверное, уже заснул на табуретке, подперев стену, но при этом всё равно услышит любой подозрительный шорох.
Хороший мужик. Надёжный. Как старый диван. Неказистый, но на нём можно спать, не боясь, что просядет.
Двор встретил её тишиной и редкими жёлтыми пятнами фонарей, которые с трудом пробивали темноту. Алена припарковалась у подъезда, выключила двигатель. Секунду посидела, собираясь с мыслями. Потом взяла папку, вылезла из машины, хлопнула дверцей. Её каблуки цокали по асфальту, и этот звук казался неестественно громким в ночной тишине. Третий этаж, знакомая лестница, знакомая дверь. Алена нашарила ключи в кармане, открыла.
В прихожей горел тусклый ночник. Пахло табаком, варёной картошкой и ещё чем-то домашним может, пирогами, которые Наташа, наверное, пыталась испечь к её приезду. Журавль сидел на табуретке в углу, как всегда сутулый, молчаливый, с взглядом человека, который видит всё, даже когда спит. Он приподнял голову, кивнул, убедился, что свои, и снова опустил веки. Алена знала, что он не спит. Он просто даёт ей понять, что всё спокойно.
- Алёна? - из кухни выглянула Наташа. Бледная, в светлой кофте, которая была ей велика, и с растрёпанными волосами. - Ты? А я уж думала, что ты не приедешь.
Алена скинула пальто, повесила на вешалку. Туфли слетели с ног почти мгновенно, она терпеть их не могла, эти орудия пытки, но деваться было некуда. Работа есть работа.
- Приехала, - коротко ответила она, проходя в комнату.
Наташа пошла следом, её шаги были тихими, почти неслышными. Она напоминала призрак такой же бледный, такой же бесплотный. Алена знала, что сестра не спит ночами, ждёт, переживает. За Надю. За неё. За то, чем всё это закончится.
- Поздно уже, - сказала Алена, опускаясь на диван. Папка шлёпнулась рядом, издав тот самый увесистый звук, который означал: там много. - Ты чего не спишь?
- Не могу, - Наташа села в кресло напротив, поджав под себя ноги. - Всё думаю. Когда Надя приедет? Ты не знаешь?
Алена смотрела на неё и чувствовала, как внутри поднимается что-то тяжёлое. Она знала, что Наташа тоскует по сестре, что ей страшно, что она боится потерять Надю снова. Но что могла ответить? Правду? Что Надя в берлоге Пчёлкина, строит планы мести, рискуя жизнью, и неизвестно, когда и вернётся ли вообще? Или соврать, сказать что-то обнадёживающее, чтобы успокоить?
Врет. Опять будет врать. Потому что правда слишком тяжела, а Наташа и так на грани.
- Не знаю, Наташ, - ответила она, отводя взгляд. - Надя занята. Дела, понимаешь. Как только сможет, приедет.
Наташа молчала. Её глаза большие, карие, с длинными ресницами смотрели на Алену с такой надеждой, что у той защемило сердце.
- А что у неё за дела? - спросила Наташа. - Она не говорит. Только отмахивается: «Всё нормально, сестрёнка, не переживай». Но я же вижу, что не нормально. Она какая-то... другая. Злая. Или нет, не злая. Отчаянная, что ли.
Алена закурила, выпустила дым в потолок. Что сказать? Что Надя воюет с призраками прошлого? Что она, Алена, помогает ей в этом, рискуя всем? Что скоро, возможно, начнётся такое, что даже ей, старшему лейтенанту КГБ, станет страшно?
Не надо ей этого знать. Пусть лучше думает, что они просто бумажки перебирают и чай пьют. Так спокойнее.
- Надя сильная, - сказала она. - Справится. А ты не переживай. Лучше ложись спать. Завтра новый день.
Наташа покачала головой, и в этом движении было столько детской беззащитности, что Алене захотелось обнять её, прижать к себе, как когда-то, когда они были маленькими.
- Не могу я спать, Алён. - Она вздохнула. - Мне снится папа. Каждую ночь. Он стоит в дверях, улыбается, протягивает руки, а я не могу до него дотянуться. А потом просыпаюсь, и его нет. И так каждую ночь.
Алена молчала. Она знала, что такое видеть во сне мёртвых. Знала, что это не проходит. Никогда.
- Это пройдёт, - сказала она, хотя сама не верила. - Время лечит.
- Не лечит, - тихо ответила Наташа. - Просто привыкаешь. К боли. К пустоте. К тому, что его больше нет.
Они сидели в тишине, нарушаемой только тиканьем часов на стене. Алена курила, Наташа смотрела в одну точку. Журавль за стеной, наверное, тоже не спал, слушал, переживал. Но молчал. Умел молчать.
- Ложись, Наташ, - повторила Алена. - Я здесь. Всё будет хорошо.
- Обещаешь? - спросила Наташа.
Алена посмотрела на неё долгим взглядом. Обещать она не любила. Потому что знала: обещания имеют свойство не сбываться. Но сейчас, глядя в эти глаза, полные надежды и страха, она не могла сказать правду.
- Обещаю, - выдохнула она. - А теперь спать. Я тебя провожу.
Наташа кивнула, поднялась. Алена пошла следом, в комнату. Она укрыла Наташу одеялом, поцеловала в лоб. Та уже почти спала, дыхание её стало ровным, лицо спокойным. Алена постояла ещё минуту, глядя на неё, потом выключила свет и вышла.
На кухне она налила себе чай, села у окна. Журавль всё так же сидел в углу, но теперь его глаза были открыты.
- Всё тихо? - спросила Алена.
- Тише некуда, - ответил он. - Спите, Алёна Евгеньевна. Я покараулю.
- А я не сплю, - усмехнулась она. - Работа.
Журавль ничего не сказал. Только кивнул, будто понимал. И, наверное, понимал. Он вообще многое понимал. Поэтому и оставался жив.
Алена смотрела в окно на тёмную улицу, на редкие огни, на дождь, который снова начинал моросить. И думала о том, что жизнь странная штука. Сегодня ты здесь, завтра там. Сегодня ты сидишь на кухне, пьёшь чай, слушаешь, как кто-то дышит во сне, а завтра, возможно, не будет ни чая, ни кухни, ни сна.
Она докурила, затушила окурок. Встала, потянулась. Пора было идти в комнату. Завтра рано вставать, завтра новые дела, новые папки, новые враги.
- Спокойной ночи, Журавль, - сказала она.
- Спокойной, - ответил он.
Алена выключила свет и ушла. В темноте её шаги звучали тихо, почти неслышно. Как будто её и не было. Как будто она призрак. Как и все они.
Утро встретило Алену серой, промозглой мутью за окном. Лубянка это место, где даже солнечный свет приобретал какой-то казённый, безрадостный оттенок. Здесь всё было пропитано запахом страха, пыли и казённой бумаги. Она сидела в своём кабинете, перебирая отчёты, но мысли были далеко. Октябрь девяносто третьего выдался на редкость поганым месяцем. Мало того что осень в этом году решила особенно жёстко напомнить о себе, так ещё и эти события... Чёртов Белый дом, мать его. Обстрел из танков, который она видела своими глазами, в котором участвовала, по сути, на стороне тех, кто отдавал приказы. Алена несколько суток не вылезает из здания, работает без сна и отдыха, как и все остальные. Бумажная волокита, допросы, оформление свидетелей всё это легло на плечи сотрудников, и она не была исключением.
Ей надоело. До зубного скрежета, до тошноты. Каждый раз, когда она переступала порог этого здания, ей казалось, что она теряет часть себя. Часть той Алены, которая была когда-то живой, которая смеялась беззаботно, не ожидая, что каждый её шаг могут просчитать враги, друзья или даже она сама. Здесь всё было подчинено сухой, бездушной логике, и даже стены, казалось, давили на психику, напоминая о том, что она лишь винтик в огромной, проржавевшей системе. А ведь когда-то она мечтала здесь работать. Мечтала, мать её.
Алена выдохнула, потерла переносицу. В голове гудело, как в улье. Она ненавидела это чувство, когда работа превращалась в рутину, а рутина в бессмысленную каторгу. Но деваться было некуда. Потому что, если не она, то кто? И кто тогда прикроет тех, кто ей дорог?
За окном снова начинался дождь. Октябрьский, мелкий, противный, который, казалось, никогда не кончится. Алена смотрела на струйки воды, стекавшие по стеклу, и думала о том, как устала. Не физически нет, это было бы слишком просто. Устала от постоянного напряжения, от необходимости контролировать каждый свой шаг, каждое слово, каждый взгляд. Устала от того, что даже дома, в своей квартире, она не могла расслабиться, потому что там Наташа, Журавль, вечный страх за Надю. Устала от Космоса, от его метаний, от его вечных «я люблю тебя, но почему ты такая колючая». Устала от Белова, от его уверенности в собственной непогрешимости. Устала от Витьки с его вечными шуточками, за которыми пряталась боль. Устала от Фила, который молчал, но этим молчанием давил сильнее любых слов. Устала от всего этого цирка, который назывался её жизнью.
И тут дверь в кабинет распахнулась так резко, что Алена вздрогнула и пролила остывший кофе на бумаги. Павлов влетел внутрь, даже не постучав. Лицо у него было бледное, глаза бешеные, а на лбу выступила испарина, хотя на улице было не больше пяти градусов тепла. Он явно бежал, сломя голову, и теперь стоял, тяжело дыша, опираясь руками о стол.
- Васнецова, - выдохнул он, сглатывая. - Там такое...
- Сереж, ты бы стучался, - устало заметила Алена, отодвигая папку, на которую уже расползалась коричневая лужица кофе. Внутри уже всё сжалось. Павлов так не выглядел по пустякам. - Что случилось? Пожар? Война? Или Введенский опять устроит разнос за несданные отчеты?
- Хуже, - Сергей выпрямился, провёл ладонью по лицу, стирая нервную дрожь. - Васнецова, твоих... твоих друзей забрали. Всех. Сегодня утром. Космос, Витя, Саша, Валера. И тот, который с ними, восточный этот. Фархад, кажется. Только прилетел и сразу в камеру. Они в Бутырке.
Алена замерла.
Секунду. Две. Она смотрела на Сережу, не моргая, и чувствовала, как внутри всё превращается в ледяную пустоту. Космос, Витя, Саша, Фил - все четверо. И Фархад, которого она едва знала, но который теперь был частью этого безумия. В Бутырке. В тюрьме, мать её.
- Как? - спросила она, и её собственный голос показался чужим - глухим, безжизненным. - За что?
Мужчина развёл руками, выдохнул.
- Не знаю подробностей. Введенский собирает совещание через час. Но говорят, что их взяли с поличным. Там что то с оружием было связано и кажется с укрытием преступников.
Алена встала. Ноги дрожали, но она заставила себя подойти к окну, отвернуться, чтобы Сергей не видел её лица. Она не могла показать слабость. Не сейчас. Никогда.
В голове лихорадочно крутились обрывки мыслей. Она не знала. И это незнание сводило с ума.
- Сереж, - Алена повернулась к нему. Лицо её было каменным. - Мне нужны все материалы. Все, что есть. Кто вел задержание, на каком основании, какие статьи. И срочно. Мне нужно знать, насколько всё серьёзно.
- Ален, я попробую, но...
- Не попробуй, - перебила она. - Сделай. Это приказ.
Мужчина кивнул, развернулся и почти выбежал из кабинета, даже не закрыв за собой дверь. Алена осталась одна. Она смотрела на дверной проём и чувствовала, как внутри закипает злость. Холодная, бешеная, та, что помогала ей выживать в этом безумном мире.
Всё, что происходило после того, как Павлов выпалил новость, смешалось в один вязкий, тошнотворный ком. Алена не помнила, как вышла из кабинета, как спустилась по лестнице, как села в машину. Телефонная трубка врезалась в ладонь, когда она в сотый раз набирала Надин номер. Гудки. Один, два, три... потом сброс. Снова. Снова. Снова.
- Да возьми ты, блять, трубку! - прорычала она, вдавливая педаль газа.
Но Надя молчала. Как в воду канула. И это бесило больше, чем если бы она сразу сказала: «Я занята, отстань». Потому что неизвестность она хуже любой пули. Алена не знала, где сестра, с кем, в каком состоянии. Вдруг её тоже повязали? Вдруг она уже в Бутырке, вместе с остальными?
Нет. Надька умнее. Она бы не влипла. Или влипла бы? С ней никогда не угадаешь.
Машина тем временем летела в сторону дома Пчёлкина. Алена надеялась застать Надю там. Но когда она припарковалась во дворе и уже собиралась вылезать, зазвонил телефон. Номер Володи, охранника Нади, которого Витька приставил к ней, чтобы та не натворила глупостей.
- Володь, - рявкнула Алена, даже не поздоровавшись.
- Алёна Евгеньевна, - голос у Володи был виноватый, как у побитой собаки. - Я не уследил. Надежда Сергеевна куда-то ушла. Сказала, что за продуктами, а когда я вернулся её уже нет. И трубку не берёт. Я не знаю, где она.
- Ты охренел там совсем?! - Алена взбесилась так, что чуть не разбила телефон о приборную панель. - Какого хрена ты её одну отпустил? У неё рука прострелена, она еле стоит, а ты... - она задохнулась от злости. - Ладно. Если объявится сразу звони. Понял?
- Понял, - пролепетал Володя и отключился.
Алена вышла из машины. Хлопнула дверцей так, что та чуть не отлетела. Дождь уже кончился, но воздух был сырым, противным, липким. Она поднялась на этаж, нажала на звонок. Тишина. Ещё раз. И ещё. Потом просто начала колотить в дверь кулаком.
- Надька, открывай, мать твою! Я знаю, что ты там!
Ни звука. Алена готова была уже ломать дверь, когда та неожиданно распахнулась. На пороге стояла Надя бледная, в какой-то растянутой футболке, которая была явно не её, с растрёпанными волосами. И с таким видом, будто ничего не случилось. Будто мир не рухнул.
- О, Алёна! - сказала она, и в её голосе звучало какое-то странное, неестественное спокойствие. - А я, прикинь, борщ делаю...
Алена опешила. Она смотрела на сестру, на её безумную улыбку, на её больную руку, которую она держала как-то неловко, и чувствовала, как внутри закипает холодная, бешеная ярость.
- Ты где, мать твою, шаталась? - прошипела она, входя в квартиру и захлопывая дверь. - Я тебе сто раз звонила! Володя сказал, что ты ушла неизвестно куда. У тебя рука, блять, прострелена, а ты по магазинам шастаешь?
- За продуктами сбегала, - пожала плечами Надя и, развернувшись, пошла на кухню. - Володя он погулять вышел, а я...
- Да мне плевать на Володю! - рявкнула Алена, следуя за ней. - Ты хоть понимаешь, что случилось?
Она уставилась на сестру, которая спокойно, будто ничего не произошло, нарезала капусту. Нож в её руке блестел, пальцы дрожали, но она упрямо продолжала резать, не поднимая глаз.
- Ты че, пьяная? - спросила Алена, присматриваясь к покрасневшим глазам, к неверным движениям. В нос ударил запах коньяка. - Ты что, пила?
- Нет, - Надя помотала головой, но это отрицание было каким-то вялым, неубедительным.
- Ну за что мне всё это... - простонала Алена, закрывая лицо руками.
Она чувствовала, как усталость, злость, страх смешиваются в один густой, ядовитый коктейль. Она примчалась сюда, чтобы решать проблемы, а нашла сестру в стельку пьяную, которая решила сварить борщ.
- Там наших всех в Бутырку увезли, - выпалила она, глядя прямо на Надю.
Нож замер. Надя медленно подняла голову, и в её глазах, наконец, появилось что-то живое. Не то чтобы понимание, скорее животный ужас.
- Вс... всмысле? - прокашлялась она, быстро закинула капусту в кастрюлю и, покачнувшись, подошла к Алене.
- В прямом! - Алена смотрела на неё, не мигая. - Всех повязали. Че там произошло, неясно.
Но Надя уже не слушала. Она ринулась к выходу, на ходу накидывая пальто, и Алена поняла, что сейчас начнётся цирк.
- Ты куда? - крикнула она, хотя ответ знала заранее.
- Как куда? Вытаскивать из Бутырки!
- Надя. - Алена подошла, взяла её за здоровое плечо, заставляя остановиться. - Ты в чём собралась? В пальто на голое тело? С перевязанной рукой? Пьяная? Ты кого хочешь вытаскивать? Себя? Или их? Потому что если ты сейчас выйдешь, тебя посадят в ту же машину, и тогда вытаскивать будет некого.
Надя замерла. Алена видела, как в её глазах борются отчаяние и здравый смысл. Как она сжимает и разжимает кулаки. Как хочет рвануть, но понимает не получится.
- Да мне плевать! - рявкнула Надя, но голос её сорвался.
Алена не ответила. Она просто стояла и ждала. Знала, что сестра одумается. Потому что она Надя. Потому что она не идиотка. Потому что если она сейчас сорвётся, то всё будет ещё хуже.
- Поехали! - сказала Надя уже тише, но не менее твёрдо. - Я его там не оставлю.
- Поехали, - согласилась Алена. - Но сначала приведи себя в порядок. Обуйся. И кофе выпей. Потому что если ты сейчас упадёшь по дороге, я тебя поднимать не буду.
Надя кивнула. И Алена увидела в её глазах ту самую сталь, которая помогала им выживать.
- Вась. Я с тобой. Не отговаривай. Только скажи, что делать.
Алена кивнула. Всего один кивок. Потому что слова были лишними. Они и так всё понимали. Они сёстры. Они команда. И они вытащат своих. Даже если для этого придётся перевернуть всю Москву вверх дном.
Дорога до Бутырки заняла всего ничего, по московским меркам, конечно. Алена гнала, не обращая внимания ни на светофоры, ни на гаишников, которые, к счастью, попадались редко. За ней, впритык, ехал Володя, в машине которого, она знала, сидела Надя. Знала и злилась. Злилась на себя, что не смогла отговорить сестру, на Надю что та вообще влезла в это дерьмо, на Володю что не уследил. Но больше всего злилась на ситуацию, в которой они все оказались. Опять. Как по порочному кругу.
Бутырка. Место, куда нормальные люди даже близко не подходят, а они прямиком, сломя голову. Потому что там парни.
В голове крутились обрывки планов. Сначала узнать, на каком они этапе. Потом адвокатов. Потом Введенского. Потом ещё кого-нибудь, кто сможет помочь. А потом вытаскивать. Любой ценой.
Она не знала, что ждёт её там. Не знала, пустят ли её. Не знала, узнает ли она что-то полезное. Но знала одно: сидеть сложа руки она не могла. Потому что внутри всё горело. Горело желанием помочь, спасти, вытащить. Даже если для этого придётся переступить через свои принципы, через свою гордость, через свой страх.
- Космос, - прошептала она, - держись там. Я скоро.
Машина остановилась у здания, которое внушало ужас одним своим видом. Бутырка не просто тюрьма, а символ. Символ бесправия, жестокости, безысходности. Алена смотрела на мрачные стены, на колючую проволоку, на вышки с автоматчиками, и чувствовала, как внутри поднимается тошнота.
Она выключила двигатель, вышла из машины. Дождь уже кончился, но воздух был сырым, липким, противным. Из машины Володи выскочила Надя, бледная, с горящими глазами. Алена жестом остановила её, подошла ближе.
- Постой здесь. Я сейчас всё узнаю и вернусь.
Надя дёрнулась, но замерла. Её глаза расширились, будто она не верила своим ушам.
- В смысле постой?
- В прямом. - Алена говорила тихо, но твёрдо. - Ты там никак не поможешь. И лицом своим в Бутырке светить сомнительная затея, не думаешь?
Алена не стала дожидаться ответа. Развернулась и направилась ко входу, чувствуя спиной пристальный взгляд сестры. Она знала, что Надя сейчас, наверное, ненавидит её. Но это была та ненависть, которая проходит.
Внутри Бутырка встретила её запахом страха, хлорки и казённой безысходности. Алена прошла через проходную, предъявила удостоверение, назвала фамилии. Ей повезло её знали. Или, скорее, знали её должность. Её пропустили, и она направилась по длинному, пустому коридору, где каждый шаг отдавался гулким эхом.
Коридоры Бутырки это отдельный вид пытки. Они тянутся бесконечно, сворачивают в неожиданные стороны, и кажется, что из них нет выхода. Стёкла в окнах мутные, почти ничего не пропускают. Лампы на потолке мигают, создавая эффект дешёвого фильма ужасов. Алена прошла мимо нескольких камер, и каждый раз, когда она слышала приглушённые голоса, ей хотелось развернуться и бежать. Но она шла вперёд, потому что там, за этими стенами, были её друзья.
- Васнецова? - окликнул её знакомый голос.
Она обернулась. Перед ней стоял молодой следователь, которого она видела пару раз на совещаниях. Лейтенант, кажется, с вечно испуганными глазами и привычкой теребить пуговицу на кителе.
- Да, - коротко бросила Алена. - Что с ними?
- С вашими? - он почесал затылок. - Да вроде всё нормально. Их завтра выпускают.
Алена замерла. Она смотрела на него, не веря своим ушам.
- То есть как выпускают? Их же только сегодня посадили!
- Ну да, - он пожал плечами. - Проверили, поняли, что они ни при чём. Деньги, которые у них нашли, оказались чистыми. На оружие разрешение есть. А те парни, которых они прятали, сами во всём сознались. Так что ваши просто свидетели.
Алена чувствовала, как внутри поднимается волна облегчения. И злости. И усталости. Всего сразу.
- И сколько они здесь пробудут?
- Сутки, не больше. Завтра к утру будут на свободе.
Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Ей хотелось то ли плакать, то ли смеяться, то ли просто сесть на пол и закрыть глаза. Но она заставила себя держаться.
- Спасибо, - выдавила она, разворачиваясь и направляясь к выходу.
Алена шла по длинным, пустым коридорам, и каждый шаг давался ей с трудом. Не физически, морально. Потому что она знала, что там, за этими стенами, сейчас находятся её друзья. Те, кто были для неё семьёй.
Она остановилась у двери, за которой, по словам сотрудника, должны были находиться ребята. Дверь ей открыл дежурный сотрудник молодой парень с безразличным лицом человека, который видел здесь всё, что только можно, и его уже ничем не удивить. Он кивнул, пропуская внутрь, и Алена шагнула в комнату, которая, как она думала, будет чем-то вроде кабинета для свиданий. Но ошиблась.
Это была общая камера. Огромное помещение с высокими потолками, грязными окнами под самым верхом и десятками железных коек, стоящих в несколько рядов. Койки были застелены серыми, казёнными одеялами, пахнущими потом, сыростью и безысходностью. И на каждой койке кто-то сидел, лежал, стоял. Люди. Много людей. Кто-то спал, кто-то курил в форточку, кто-то просто смотрел в одну точку, перебирая в голове свою жизнь.
Алена почувствовала, как к горлу подступила тошнота. Вот оно лицо системы, подумала она, оглядывая эту толпу, скованную общим горем. Место, где людей превращают в скот.
- Белов! - крикнул сотрудник, и его голос эхом разнёсся по комнате. - К тебе!
С дальней койки поднялся Саша. Он выглядел уставшим, но не сломленным всё такой же прямой, с каменным лицом, которое даже тюрьма не смогла сделать мягче. Он пошёл между рядами, и Алена заметила, как другие арестанты провожают его взглядами. Кто с уважением, кто с любопытством, кто с завистью.
И вдруг взгляд. Алена почувствовала его ещё до того, как увидела. Космос сидел на одной из коек и смотрел на неё. В его глазах читалось что-то среднее между удивлением, виной и тем самым теплом, которое она знала так хорошо. Она улыбнулась одними уголками губ, коротко, едва заметно. И кивнула. Он кивнул в ответ, и этого было достаточно. Всё остальное потом. Живой. Главное живой. Остальное решаемо.
Она перевела взгляд дальше и замерла. В другом конце комнаты, прислонившись к стене, стоял Каверин. Тот самый. Мент-оборотень, которого Введенский уволил, но который, видимо, успел найти себе новое место. Или просто оказался здесь по другому делу. Но факт оставался фактом: он здесь, среди их ребят. И на его лице играла самодовольная, почти торжествующая улыбка. Будто он знал что-то, чего не знали они.
Но злость быстро сменилась усмешкой. Потому что она знала: этот тип не их уровня. Его время уйдет. Возможно, очень скоро. А пока пусть улыбается. Ей-то что.
Саша подошёл, и Алена жестом показала ему на дверь. Они вышли в коридор и направились в комнату для допросов, маленькую, тесную, с голыми стенами и ржавым столом. Всё здесь пахло потом и страхом. Алена села на стул, Саша напротив.
- Рассказывай, - сказала она, сжимая в пальцах сигарету, которую так и не зажгла.
- Да чего рассказывать, - он провёл рукой по лицу, устало, как-то обречённо. - Ворвались, обыскали, нашли деньги и оружие. Тех парней, которые к нам забежали, тоже повязали. Но они уже сознались, всё на себя взяли. Говорят, что мы ни при чём. Что просто приютили их на время.
Алена хотела спросить ещё что-то, но в кармане завибрировал телефон. Она достала его, глянула на экран. Катя. Тетя Саши. Алена приняла вызов.
- Алёна? - голос Кати звучал взволнованно, но не панически. - Сашку где? У нас Ольга рожает. Всё нормально, но она вся обыскалась бедная, переживает.
Алена посмотрела на Белова.
- Саша занят, а я скоро приеду, жди. - сказала она, кладя трубку. - Ольга рожает.
Он вскочил. Буквально взлетел со стула, и Алена даже испугалась, что он сейчас кинется к двери.
- Ты... ты серьёзно? - его голос дрожал. - Она рожает?
- Серьёзно. Катя звонила. Всё нормально, не переживай.
- Как я не переживай? - он рассмеялся - нервно, счастливо, безумно. - Там моя жена рожает, а я здесь!
- Здесь ты ровно до завтра, - Алена встала, положила руку ему на плечо. - Распоряжусь братвой, чтобы за ней присмотрели. И за тобой тоже. А ты сиди и не дергайся. Понял?
Он кивнул, всё ещё улыбаясь. И Алена поняла, что этот день запомнится им надолго. Не из-за тюрьмы, не из-за допросов, а из-за этого, новости о новой жизни.
- Ладно, - она убрала руку. - Я поеду. Завтра встретимся. И чтобы к тому времени ты был в порядке.
- Васнецова, - окликнул он, когда она уже взялась за ручку двери.
- М?
- Спасибо. За всё.
Она усмехнулась, не оборачиваясь.
- Будет чё, скажешь. А пока жди.
Она вышла в коридор и направилась к выходу, чувствуя, как за спиной остаётся этот мир серых стен, железных кроватей и надежды, которая, оказывается, живёт даже здесь. Потому что завтра их выпустят. И потому что где-то там, в роддоме, рождается новая жизнь. И это главное.
Алена вылетела из здания Бутырки, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, хотя она прекрасно знала, что всё в порядке. Но эта игра она всегда давала о себе знать. Адреналин, смешанный с усталостью, делал своё дело. Она остановилась, всплеснула руками, хватаясь за голову жест, достойный немого кино, если бы не контекст, и полезла в карман за сигаретами. Парламент единственное, что сейчас могло её успокоить.
Надя, конечно, не заставила себя ждать. Она подлетела к ней, забыв про все вопросы, с горящими глазами и перекошенным от страха лицом. Алена смотрела на неё и чувствовала, как внутри поднимается что-то тёплое, почти нежное она знала, что сестра сейчас на грани, и что это всё из-за любви. Из-за дурацкой, безумной любви к человеку, который даже не знает, что она готова ради него на всё.
- Все! - выкрикивает Алена.
- Как все? - выдохнула Надя, и в её голосе было столько отчаяния, что Алена чуть не сдалась и не сказала правду сразу. Но она знала: если сейчас не доиграть, то этот спектакль потеряет всю свою остроту.
- Пока точно не говорят - Алена вздохнула с максимально трагическим видом. - Что-то совсем нехорошее. Точно всё плохо. Орловой тоже очень плохо. Им срок дают. Витя сядет по особо тяжкому. Че там произошло боже упаси. Ну что же вы наделали...
Она увидела, как Надя побледнела, как её глаза расширились, и на секунду ей стало почти стыдно за эту игру. Но потом она вспомнила, как сестра украла её коньяк, и стыд прошёл.
Надя рванула к ней, схватила за ворот, вглядываясь в глаза, а потом оттолкнулась и начала метаться, как загнанный зверь. Алена затянулась, наблюдая за этим цирком. Она видела, как сестра мечется, как её руки трясутся, как она уже достаёт телефон, чтобы звонить адвокатам и подкупать прокуратуру.
Надя бежала, спотыкаясь, обратно к зданию, и Алена, выдохнув, пошла за ней. Потому что если не пойти, сестра натворит таких дел, что потом расхлёбывать будет ещё сложнее.
Внутри всё было по-прежнему: те же стены, тот же запах хлорки, тот же дежурный за решёткой. Надя вцепилась в прутья, выкрикивая имя Пчёлкина, и Алена смотрела на это с чувством гордости и одновременно стыда. Гордости за то, что сестра готова на всё ради своего человека. Стыда за то, что она сама не может так же открыто показывать свои чувства.
- Гражданка, - сказал дежурный, поднимая на неё усталые глаза. - Успокойтесь. Если ваш знакомый здесь, он будет проходить по установленной процедуре. А вы сейчас будете проходить по статье за нарушение общественного порядка. Хотите к нему в камеру? Быстро организуем.
Алена шагнула вперёд, схватила Надю за локоть. Она знала, что сейчас нужно её удержать, иначе будет поздно.
- Пойдём, Надь, - сказала она, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. - Будешь потом камеру с Витей делить. Романтика. Представляешь, соседи по нарам, утренняя поверка, баланда на завтрак - красота.
Надя дёрнулась, но Алена держала крепко.
- Уважаемый, свидание дайте хотя бы! - крикнула Надя, не обращая внимания на неё.
- Гражданка, - дежурный поднял голову. - Вам задержанный кем приходится?
- Муж он мне! - выпалила Надя.
Алена почувствовала, как у неё отвисла челюсть. Она смотрела на сестру, не веря своим ушам. Потом перевела взгляд на дежурного. Тот, в свою очередь, посмотрел на руки Нади, на которых не было кольца.
- Так у вас же кольца нету, - сказал он с лёгкой усмешкой.
- А вас это не касается, товарищ милиционер! - рявкнула Надя.
- Как не касается, - дежурный прищурился. - Вы ж заявляете, что женою Виктору Пчёлкину приходитесь. Врёте, получается?
- Да это вы, суки, народу...
Милиционер подскочил, и Алена почувствовала, что сейчас начнётся что-то серьёзное. Она снова схватила Надю, пытаясь увести её.
- Она у нас нервная! - крикнула Алена. - Извините, она не со зла. Мы сейчас уйдём.
Но Надя вырвалась и снова подалась вперёд.
- Ты, милиционер, полковника Гришина знаешь? Из главка? Так вот он мой близкий друг. Если вы сейчас не организуете мне свидание с моим мужем, я позвоню ему, и вы будете до пенсии дежурить на въезде в область. В Бирюлево. Без права на перевод. С одним выходным в месяц. Ясно посыл излагаю, уважаемый?
Алена замерла. Она смотрела на сестру и не верила своим ушам. Полковник Гришин? Серьёзно? Она же даже не знает, как его зовут. Да и Алена в последний раз о нем слышала из шепотков на работе.
Дежурный посмотрел на неё долгим взглядом. Оценивающим. Спокойным. А потом медленно сел обратно на стул и сказал:
- Гришина знаю. Хороший человек. Только он уже год как на пенсии. В Бирюлево, между прочим, живёт. Дачный участок у него там, помидоры выращивает. Я у него в прошлом году рассаду брал.
Надя замерла. Алена почувствовала, как внутри начинает подниматься смех. Она закусила губу, стараясь сдержаться.
- Вы ему позвоните, если хотите, - продолжил дежурный. - Только вряд ли он вам свидание организует. Он, знаете, сейчас больше по огурцам специалист.
Алена дергает ее за рукав, тянет к выходу, и Надя, уже не сопротивляясь, позволяет себя увести. Но на пороге оборачивается.
- Ну и сидите вы здесь, в своей конуре! - Орлова уже кричит. - В Бирюлево ему, видите ли, рассаду! А у меня там человек! Человек, поняли? Вы, мусора, только и умеете, что порядочных людей за решетку сажать!
- Надя! - шипит Алена, таща ее за дверь.
- Я запомнила вашу морду! - продолжает Надя, уже на улице, но дверь ещё не закрылась, и ее голос разносится по коридору. - Если с ним что-то случится...
Дверь захлопывается.
- Ты что, с ума сошла? - выдыхает Васнецова, и в голосе ее ужас, который, как выясняется, быстро сменяется чем-то другим, очень знакомым. - Полковник Гришин? Серьезно? Он же, кажется, еще при твоем отце был...
Надя смотрит на нее. Потом переводит взгляд на серое здание Бутырки. Потом снова на Алену.
- Ну и что? - говорит. - Зато он теперь знает, что у нас есть связи. Может, подумает, прежде чем с нами шутки шутить.
- Какие связи? - Алена уже не скрывает смеха. Он вырывается из нее, как пробка из бутылки шампанского, которую слишком долго трясли. - Ты даже не знаешь, как его зовут!
- Виктор Иванович.
И тут Алёна начинает хохотать. Звонко, заливисто так, что прохожие, как по команде, оборачиваются, а где-нибудь на втором этаже Бутырки, надо полагать, кто-то вздрагивает. Гогочет она до слез, до спазма в горле. Смех граничит с истерикой. А Надя смотрит на нее и не понимает.
- Ну и что ты ржешь? - голос Нади неожиданно съезжает вверх, становится тоньше. Беспомощно как-то, растерянность внутри, почти детская, нелепая обида. - Я серьезно!
- Да я ж пошутила, - выдыхает Васька, тщетно пытаясь подавить новый приступ. - Никого сажать, увы, не будут. Завтра утром их оттуда выпустят.
- Как это не будут? - Володя и Надя теперь, кажется, вдвоем ни черта не соображают. Володя переводит растерянный взгляд с Алены на Надю, с Нади на мрачное здание Бутырки. А Надя между тем ощущает, как внутри неё что-то ломается.
- Завтра утром выпустят, - повторяет Алена, промокая слезы, - Я ж говорю проверка. Следственные мероприятия. Все по закону, все шито-крыто. К утру будут дома. Живы-здоровы.
- Чья ты, Надь, жена? - спросила она, когда смех стих. - Витьки? Ты серьёзно? Он даже не знает, что вы теперь муж и жена.
Надя покраснела. Алена видела, как краска заливает её щёки, и это было так смешно, что она снова начала хохотать. Володя уже тоже смеху сдерживать не смог. И вот они вдвоем, взрослые люди как говорится, ржут на асю улицу похлеще малых детей.
- Да идите вы оба! - крикнула Надя и рванула к машине.
Алена догнала ее уже у «Волги» Володи.
- Надя, да стой же ты!
Надя обернулась, и в её глазах мелькнуло удивление.
- Кто-то умер может ещё? Или че-то более интересное придумала?
- Да я серьёзно! - Алена взяла её за руку. - Я когда с Сашкой разговаривала, Катя набрала. Оля сейчас рожает.
Они сели в машину. Алена завела мотор и, пока они ехали, достала телефон. Набрала номер Шмидта.
- Шмидт, привет. Это Васнецова. Мне нужно, чтобы ты срочно собрал пару человек и пригнал их к роддому. Там Ольга Белова рожает. Цветы купи, фрукты всё, что положено. И чтоб никто не вздумал лезть. Всё понял?
- Понял, Алена Евгеньевна, - ответил он. - Всё сделаем.
- И ещё, - добавила Алена. - Чтоб всё было красиво. Не как на похороны, а как на праздник. И завтра к утру чтоб люди у серого стояли. Белый с нашими выйдет.
- Понял, - усмехнулся он.
Алена отключилась.
Ну вот. Сегодня они пережили Бутырку, полковника Гришина и теперь едут в роддом. И это всё за один день. Интересно, что будет завтра?
В роддоме всё было, как и положено в таких местах: запах стерильности, белые стены, женщины с большими животами, снующие туда-сюда. Алена уже знала, что Оля в палате, и что там, наверное, собралась уже целая делегация.
- Аленушка, ты зачем эту шушару сюда приволокла? - раздался знакомый голос, и Алена увидела Елизавету Андреевну, которая смотрела на Надю с такой неприкрытой ненавистью, что воздух вокруг, казалось, начинал искрить.
Вот же нечисть, - подумала Алена, но вслух сказала:
- Елизавета Андреевна, Надя вызвалась поддержать. Она же к лучшему...
- Нечего ей здесь делать! - отрезала бабка. - Не хватало мне, чтобы преступница с моей Оленькой рядом бродила.
- Ну какая же преступница, Елизавета Андреевна, - мягко, с кошачьей вкрадчивостью, ответила Алена. - Надя примерная гражданка, ни одной судимости за ней нет.
- Аленушка, что ж она в тряпках-то мужских? - продолжила инспекцию Елизавета Андреевна. - Коль по параднее ничего не нашлось?
Вот и о чём с ней говорить. Ну какая разница, в чём она? Главное, что ребёнок родился.
- Мы спешили, Елизавета Андреевна, - сказала она спокойно. - В чем было, в том и поехали.
- Как с помойки, боже упаси, - цыкнула бабка. - Говоришь, примерная гражданка, а у нас в советском союзе такими знаешь что...
- А советский союз распался, - вставила Надя, и Алена мысленно застонала. - Вы на нём, Лизавет, внимание больше не заостряйте.
- А ты мне, бессовестная, не перечь! - Елизавета Андреевна склонилась, пальцем погрозила. - Советский союз из-за таких, как ты, и полег.
- Советский союз и без меня бы распался, - улыбнулась Надя. - Вам в очередях за дефицитом, смотрю, стоять в радость было, небось и Горбачёв для вас бог неземной.
- Нахалка!
- Ну чего вы, девочки, ругаетесь! - из палаты выбежала Катя, улыбаясь во все тридцать два. - Олька родила! Мальчонка Ванька! Хорошенький такой!
И всё. Спор был забыт. Елизавета Андреевна засуетилась, отобрала цветы у бандоса и, даже не взглянув на Надю, устремилась в палату. Алена пошла следом.
В палате Оля лежала счастливая, уставшая, с малышом на руках. Алена подошла, посмотрела на него. Мальчонка был немного синюшный, но в целом симпатичный.
- Поздравляю, Оль, - сказала она, улыбаясь. - Хороший у тебя пацан. Весь в папу..
- Оль, куда цветы-то тебе? - Надя быстренько смещается в сторону, лавируя между Елизаветой Андреевной, которая снует из одного угла в другой с видом авиадиспетчера в час пик.
- А вот на подоконник поставь, - вздыхает Оля. - Вы на цветы зря потратились, девочки...
- Ничего не зря! - тут же включается Алена, с боевым энтузиазмом расставляя вазы на подоконнике. - Девушкам цветы, между прочим, каждый день положены.
- Правильно все говоришь, Алена! - раздается звонкий голос Татьяны Николаевны, только что вошедшей в палату.
Татьяна Николаевна была для Алены одной из тех редких фигур, которые оставались неизменными, несмотря на хаос, разворачивающийся вокруг. Если для большинства людей в их кругу она была матерью Саши Белова, то для Алены чем-то большим. Женщина, которая умела любить так, как не умеют многие в этом жестоком мире.
Когда Алена входила в дом Беловых, она сразу чувствовала это тепло. Оно шло не от батарей и не от плиты, хотя и от них тоже всегда пахло пирогами, борщом и чем-то домашним, что в её собственной жизни было редкостью. Татьяна Николаевна умела создать атмосферу, в которой хотелось оставаться. В ней не было той напряжённости, что царила в доме её матери, не было вызова и вечной готовности к обороне, как у других людей из их окружения. Просто тихая, надёжная женская мудрость.
Алена ценила в Татьяне Николаевне её способность принимать всё таким, какое оно есть. В ней не было ни капли осуждения, даже когда Саша приводил домой друзей, с которыми наверняка были связаны не самые законные дела. Она видела в них не бандитов, а мальчишек. И смотрела на них именно так с материнской теплотой, которая не требовала ничего взамен.
С Аленой у Татьяны Николаевны сложились особые отношения. Может быть, потому что они обе были женщинами в этом мире мужчин. А может, потому что в Алене она чувствовала ту самую внутреннюю силу, которую ценила в себе. Она никогда не лезла в душу, не задавала вопросов, но всегда была рядом, когда это было нужно. И Алена в ответ чувствовала к ней почти дочернюю привязанность.
В юности Алена часто оставалась у них ночевать, когда дома становилось слишком тяжело. Светлана Алексеевна была жёсткой, требовательной, всегда с грузом ответственности и страха. А в доме Татьяны Николаевны было спокойно. Там можно было не играть роль, можно было просто сидеть на кухне, пить чай и слушать её неторопливые рассказы о том, как Саша в детстве разбивал колени и прятал дневники. Татьяна Николаевна умела говорить о простых вещах так, что они становились важными.
В её присутствии Алена чувствовала себя почти нормальной. Не офицером КГБ, не стратегом, не той, кто вечно всех спасает. Просто девушкой, у которой есть место, где можно прийти и ничего не бояться.
Она редко это показывала, но Татьяна Николаевна была для неё тем самым человеком, который хранил в себе кусочек той жизни, которая могла бы быть у них всех, если бы не война. Белова-старшая знала, кто её сын. Знала, чем он занимается, и что его друзья не просто «бизнесмены». Но она никогда не пыталась их менять. Она просто ждала и верила, что они останутся людьми. И эта вера была дороже любых денег.
Алена иногда думала, что именно от Татьяны Николаевны Саша унаследовал свою внутреннюю сталь не показную, не крикливую, а ту, что умеет ждать и принимать удар. И именно её любовь к сыну, безусловная и тёплая, держала его на плаву в самые тяжёлые моменты. Алена это знала, потому что сама иногда черпала силы в этом же источнике.
Когда появлялась возможность, Алена старалась навестить её. Приносила продукты, помогала с мелкими делами, сидела с ней на кухне и слушала, как та рассказывает о внуках, о здоровье, о том, что в магазине опять нет гречки. В эти моменты Алена чувствовала себя почти обычным человеком, живущим обычной жизнью. И это было дороже любых оперативных успехов.
Татьяна Николаевна знала о Алене больше, чем кто-либо. Знать-то знала, но никогда не выдавала. Она умела хранить тайны и умела любить без условий. И именно это делало её для Алены не просто матерью друга, а почти родным человеком. В мире, где каждый мог предать, где доверие было роскошью, Татьяна Николаевна оставалась островком стабильности. Тем, кто не требовал доказательств, не ждал от тебя подвигов и не осуждал за ошибки.
Алена не говорила ей о своей любви к Космосу, о страхе за Надю, о том, что ночами не спит, перебирая в голове планы. Но Татьяна Николаевна чувствовала. И иногда просто клала свою руку поверх руки Алены, и этого было достаточно. Это было похоже на то, как в детстве мать забирает тебя из темноты. Только взрослой Алене уже никто не обещал, что темнота кончится. Но Татьяна Николаевна давала ей силы пережить эту ночь и дождаться рассвета.
- Выпьем, девочки, - провозглашает Катя. - За то, чтобы Ванька рос здоровым, умненьким и послушным.
- Ну, послушным он навряд ли выйдет, - хмыкает Васька. - Папины гены, сами понимаете, не позволят.
- Выпьем! - соглашается Татьяна Николаевна, и в этом коротком слове умещается и материнское благословение, и многолетняя усталость от беловских характеров, и тихая гордость за них же.
- Да ну? - удивилась Оля. - А мне кажется, в меня.
- В тебя он ещё будет, - усмехнулась Алена. - А пока весь в Сашку. Такая же серьёзная морда.
Она ещё немного постояла, поглядела, как Елизавета Андреевна суетится вокруг младенца. Потом подошла к Оле и села рядом.
- Оль, - сказала она, - ты как? Сильно устала?
- Устала, - призналась Оля. - Но я счастлива. Так счастливо, что даже не верится.
- А где Саша? - спросила Оля, оглядывая палату. - Он не приехал?
Алена почувствовала, как внутри что-то сжалось. Она знала, что сейчас нужно сказать правду, но она не могла. Не сейчас, когда Оля только что родила, когда она счастлива и устала одновременно. Не сейчас, когда она держит на руках своего первенца.
- Он не может проехать через пробки, - сказала Алена, стараясь, чтобы голос звучал ровно. - Ситуация в городе такая - обстрел Белого дома, сам знаешь. Все дороги перекрыты. Как только найдёт путь обязательно приедет.
Она врала. И знала, что это неправильно. Но иногда ложь это лучшее, что можно сделать для человека. Потому что правда может ранить сильнее, чем любое оружие.
- Надеюсь, - сказала Оля, и в её голосе слышалась усталость. - Я так хочу, чтобы он увидел сына.
- Увидит, - ответила Алена. - Обязательно. Он же его отец.
Она посмотрела на маленького Ваню, который мирно спал у груди Оли, и почувствовала, как внутри поднимается что-то тёплое. Это было странное чувство смесь радости, боли и надежды.
- Алён, - вдруг сказала Оля, и её голос стал серьёзным. - Я хочу тебя попросить.
- О чём?
- Стань крёстной Вани. Для меня это будет очень важно.
Алена замерла. Она смотрела на Олю, на её усталое, но счастливое лицо, на маленький свёрток, который лежал у неё на руках. И чувствовала, как внутри что-то тает.
- Я? - переспросила она. - Ты серьёзно?
- Серьёзно, - кивнула Оля. - Ты моя подруга. Ты сейчас рядом со мной, ты всегда помогала. Я хочу, чтобы ты была рядом и в жизни Вани.
Алена моргнула, прогоняя предательскую влагу из глаз. Она не плакала. Она никогда не плакала. Но сейчас ей почему-то захотелось разреветься.
- Я согласна, - сказала она, и голос её прозвучал хрипло. - Конечно, согласна.
Оля улыбнулась, и в этой улыбке было столько счастья, что Алена почувствовала, как у неё внутри разливается тепло.
- Спасибо, Алён, - сказала она. - Это очень много для меня значит.
- Для меня тоже, - ответила Алена.
Она взяла маленькую ручку Вани и почувствовала, как тоненькие пальчики сжали её палец. И в этот момент она поняла, что, несмотря на все трудности, несмотря на все потери, жизнь продолжается. И что в этом мире есть место для чудес.
Даже в такие времена, как сейчас.