Глава одиннадцатая
Кто пойдет по следу одинокому?
Сильные да смелые головы сложили в поле в бою.
Мало кто остался в светлой памяти,
В трезвом уме да с твердой рукой в строю, в строю.
Солнце мое, взгляни на меня -
Моя ладонь превратилась в кулак,
И если есть порох - дай огня.
Вот так...
«Кукушка» Кино
Ноябрь в Москве всегда был по-отвратительному мокрым, холодным и противным. Васнецовой никогда не нравился ноябрь, даже несмотря на то, что родилась она в этот месяц. Слякоть не любила, дожди не любила и день рождения свой тоже особо не любила. Отчасти потому что праздновать сейчас вообще не хотелось ничего, да и близких рядом нет.
Она сидела в своей съёмной квартире, закутавшись в плед, и смотрела на часы. Без пяти двенадцать. Ещё пять минут, и этот дурацкий день наступит. Ещё один год. Еще одна цифра. Ещё одна чёрточка на линейке времени, которая последнее время неслась с такой скоростью, что голова кругом шла.
Мысли крутились вокруг одного - как же всё надоело. Война эта бесконечная. Страх за ребят. Надя с Наташей где-то там, в лондонском тумане, и даже позвонить толком нельзя. Мать, которая вроде бы ожила, но всё равно какая-то призрачная, не до конца настоящая.
Алена вздохнула, потянулась к сигаретам, закурила. Курила она в последнее время слишком много. Стресс снимает и засыпать даже лучше. Хотя какая разница, она и так почти не спит последние месяцы. Привыкла уже к этому состоянию вечного недосыпа, когда глаза слипаются, но мозг продолжает молотить: планы, варианты, риски, защита, опять планы.
— Двадцать два года, — прошептала она в пустоту. — Четверть века почти. И что я имею? Кучу проблем, долбаную работу, от которой скоро крыша поедет, и мужика, который теперь официально мой, но я всё ещё не знаю, как с этим жить.
Она усмехнулась своим мыслям. Холмогоров. Космос. Сколько можно было бегать друг от друга, строить из себя не пойми кого, делать вид, что ничего нет? А оно было. Всегда было. С седьмого класса, с той дурацкой записки, с его вечных подколов и взглядов, которые она так упорно игнорировала.
И вот теперь он есть. Реально есть. И это так странно. Хорошо, но странно. Она ещё не привыкла просыпаться и знать, что он где-то рядом. Что можно позвонить просто так, без повода. Что он теперь не просто друг, а ну, всё.
Алена покосилась на телефон. Не позвонит ли? Глупость, конечно, первый час ночи, но он же знает, что у нее день рождения. Мог бы и...
Она не успела додумать.
В дверь грохнули так, что, казалось, стены задрожали, а соседи снизу наверняка подумали, что началась война.
— Алена, открывай! — заорал Пчёла так, что, наверное, в соседнем доме услышали. — Мы знаем, что ты не спишь! Не выёбывайся!
Она подскочила, запутавшись в пледе, едва не навернулась, кое-как доковыляла до двери. Распахнула и замерла.
На пороге стояли все.
Саша с Ольгой обнявшись, лыбясь во все тридцать два. Ольга в смешной шапочке с помпоном, Саша в своей неизменной кожаной куртке, но с каким-то дурацким колпаком на голове. Пчёла с бутылкой шампанского в одной руке и огромным пакетом в другой, с рожей такой счастливой, будто это у него день рождения. Фил с Томой, девушка держала в руках торт, настоящий шедевр кондитерского искусства, с кремовыми розами и цифрой двадцать два, а Фил смотрел на неё с такой гордостью, будто сам его пёк. И Космос.
Космос стоял чуть поодаль, но Алена видела только его. В руках у него были цветы. Самые обычные, но такие красивые - кустовые розы, ее любимые. Где он их только взял? Ночь на дворе.
— С днём рождения! — заорали все хором, и Алена почувствовала, как к горлу подкатывает противный ком. Вот только слёз не хватало.
— Вы чего? — выдавила она, чувствуя себя полной дурой. — Полночь же...
— А мы всегда в полночь поздравляем, — Ольга шагнула вперёд, обняла её, чуть не сбив с ног. — Чтобы ты знала, что мы первые. А остальные пусть облизываются.
Они ввалились в квартиру, заполнили её шумом, смехом, теплом. Пчёла тут же рванул на кухню, нашел стаканы, начал разливать шампанское. Фил аккуратно принял у Томы торт, поставил на стол. Тома засуетилась, ища, где бы пристроить свечки.
— Тома, ты где это пекла? — спросила Алена, всё ещё не веря своим глазам. — Это ж сколько времени надо...
— Дома, — улыбнулась Тома, поправляя очки. — Всю ночь, можно сказать. Фил мне яйца взбивал, представляешь? Полкухни яйцами заляпали, пока разобрались, где у миксера кнопка.
Фил смущённо кашлянул, но в глазах его плясали чёртики.
— Я думал, там проще, — буркнул он. — Оказалось, нет.
— А ты чего хотел? — подколол его Пчёла. — Ты ж кроме гантелей ничего в руках не держал.
— Руки у меня нормальные, — огрызнулся Фил. — Всё я держал.
— Ой, давайте без подробностей, — заржал Пчёла.
Алена засмеялась. И в этом смехе было всё и усталость, и радость, и это новое, еще не обжитое чувство, что теперь они все здесь. Все свои.
Космос подошел последним. Протянул цветы, глядя на неё тем самым взглядом, от которого внутри всё переворачивалось. Она уже привыкла к этому взгляду, но каждый раз он действовал безотказно.
— С днём рождения, Васнецова.
— Спасибо, Холмогоров, — тихо ответила она, принимая ромашки. — Только где ты их нашёл? Тайную оранжерею ограбил?
— Секрет фирмы, — усмехнулся он, и добавил тише, почти шёпотом, чтобы никто не слышал: — Для тебя хоть с того света достану. Пришлось знакомого цветочника поднять с постели. Но оно того стоило. Вижу, как ты лыбишься.
— Я не лыблюсь, — возмутилась она, но губы сами расползлись в улыбке.
— Ага, конечно. У тебя сейчас такое лицо, будто ты выиграла в лотерею.
— Заткнись, Холмогоров.
Они стояли так, глядя друг на друга, и вокруг никого не было. Хотя вокруг были все.
— Эй, голубки! — гаркнул Пчёла. — Хватит там миловаться, идите сюда, шампанское выдыхается!
Алена закатила глаза, но послушно пошла к столу. Космос за ней, и его рука легла на её талию легко, будто так и надо. Она дернулась было, но потом расслабилась. А, ладно. Пусть.
Кто-то сунул ей в руки стакан с шампанским. Пчёла уже разливал всем, размахивая бутылкой так, что половина расплескалась на пол.
— За Алену! — провозгласил Саша, поднимая стакан. — Чтоб жила долго и счастливо. Чтоб мы все рядом были. Чтоб у неё крыша не поехала от нас, идиотов.
— Слышали? — хмыкнула Алена. — Саня сказал, что вы идиоты. Поддерживаю.
— За Ваську! — заорал Пчела, не обращая внимания.
Выпили. Шампанское щипало нос, пузырьки лезли в голову. Алена поймала взгляд Саши, тот смотрел на них с Космосом и в глазах его читалось одобрение. Фил тоже усмехнулся пряча улыбку. Тома подмигнула. Даже Пчела, который обычно не мог пройти мимо, чтобы не пошутить про них, на этот раз промолчал. Только разлил по второй.
— А где торт? — спохватилась Ольга. — Тома, давай сюда своё произведение искусства.
Тома водрузила торт на центр стола. Он был реально красивый - бисквит, крем, эти розы. Пчёла тут же воткнул свечки. Двадцать две штуки, едва поместились.
— Загадывай желание, — скомандовал Космос.
Алена посмотрела на свечи. Двадцать четыре огонька. Чего загадать? Мира во всём мире? Чтобы все были живы? Чтобы этот год не добил её окончательно?
Она загадала. Задула свечи. Все захлопали.
— А что загадала? — тут же пристал Пчела.
— Не скажу, а то не сбудется.
— Ну и ладно, — он не расстроился. — Мы и так знаем. Наверняка про Космоса чего-нибудь.
— Вить, — предупреждающе сказала Алена.
— Молчу-молчу.
Они ели торт, пили шампанское, травили байки. Пчела рассказал, как на прошлой неделе пытался «решить вопрос» с одними деятелями и чуть не спалил склад. Саша рассказал, как Ольга учит его готовить, и из этого получается пока только горелая яичница. Фил молчал, но Тома за него рассказывала, как они познакомились, смешная история про спортзал и упавшую гантелю.
Алена слушала, смеялась и чувствовала, как внутри понемногу отпускает. Тот вечный холод, что поселился там после смерти Орлова, после отъезда Нади, после всего этого кошмара он таял. Медленно, но таял.
Космос сидел рядом, и его рука то и дело касалась ее плеча, спины, руки. Просто так. Для себя. Чтобы убедиться, что она рядом.
Они разошлись уже далеко за полночь. Пчела утащил остатки шампанского на посошок. Саша с Ольгой уехали на такси. Ольга уже клевала носом. Фил с Томой ушли пешком, потому что жили рядом. Космос задержался последним.
Стоял в прихожей, не торопясь уходить, крутил в руках ключи.
— Ну, я пойду, наверное, — сказал он, но с места не сдвинулся.
— Иди, — кивнула Алена, но тоже не двигалась.
Они смотрели друг на друга. В прихожей было темно, пахло шампанским и тортом, и чем-то еще. Им, что ли.
— Останешься? — спросила Алена, сама удивляясь своей смелости. Нет, ну а чего терять? Они уже все решили. Война войной, а личное личным.
— А можно? — он улыбнулся той самой улыбкой, от которой у нее подкашивались колени. Дурацкая улыбка, но его.
— Можно. Только учти, я тебя во сне задушить могу.
— Переживу.
— И я храплю, наверное.
— Не храпишь. Я проверял.
— Когда это ты проверял?
— Когда ты в отключке после того взрыва спала. Лежала и сопела, как ежик.
— Сравнил.
— Нормально сравнил. Ежики милые.
Алена закатила глаза, но пропустила его в комнату.
Они лежали на ее кровати, тесно прижавшись друг к другу, и это было правильно. Просто правильно. У нее в голове крутились планы, варианты, списки дел на завтра. Но она заставляла себя не думать об этом. Сейчас только здесь. Только с ним.
— Кос, — шепнула она в темноту. — Я кажется, начинаю привыкать.
— К чему?
— К тому, что ты рядом. Что теперь так будет. Наверное.
— Не наверное, а точно, — поправил он. — Я теперь от тебя не отстану. Так что привыкай, Васнецова.
— А если я против?
— Врешь. Не против.
Она фыркнула, но спорить не стала. Потому что он был прав. Не против. Совсем не против.
— А ты правда ждал всё это время?
— Правда.
— И не надоело?
— Знаешь, — он задумался, — бывало всякое. Иногда хотелось послать все к черту, напиться, найти какую-нибудь дуру и забыться. Но потом я смотрел на тебя. Как ты смеешься с Витькой, как споришь с Сашкой, как с Надькой секретничаешь и понимал, что никакая дура не заменит. Что лучше уж так, рядом, но другом, чем с кем-то, но без тебя.
— Глупый, — выдохнула она.
— Глупый, — согласился он. — Твой глупый.
— Теперь твоя.
— Знаю. Потому и ждал.
Она прижалась к нему крепче, уткнулась носом куда-то в шею. От него пахло табаком, шампанским и ещё чем-то родным, от чего хотелось не думать, не планировать, просто быть.
— Спи, Вась, — сказал он, гладя её по голове. — Завтра новый день.
— Ага, — мыкнула она в его плечо. — Только ты никуда не уходи.
— Не уйду.
И она уснула. Впервые за долгое время без кошмаров, без мыслей о смерти, без этого вечного напряжения. Просто уснула, чувствуя его тепло рядом.
А Космос лежал и смотрел в потолок. Боялся пошевелиться, чтобы не разбудить. Потому что она спала. Реально спала. Рядом с ним. На его плече. Сопела тихонько, уткнувшись носом куда-то ему в подмышку, и выглядела при этом так по-дурацки мирно, что у него сердце сжималось.
Он смотрел в этот черный потолок ее съемной квартиры и улыбался как идиот. Честное слово, как полный дебил. Хорошо, что темно и никто не видит. А то засмеяли бы. Пчела бы точно добил: «Космос, ты потек, брат, совсем расклеился».
Ну и пусть. Потек так потек. Десять лет, блин. Десять лет он на это дело убил. С седьмого класса, считай. Когда она еще с косичками ходила и огрызалась на каждую его шутку. А он дразнил ее, потому что по-другому не умел. Подойти и сказать: «Слышь, Васнецова, ты мне нравишься». Это ж надо было иметь яйца, а у него тогда только дрыгалки в голове были. Проще было косу дёрнуть, тетрадку спрятать, рожу скорчить. Лишь бы смотрела. Лишь бы на него. Хоть с ненавистью, хоть с раздражением, не важно.
А теперь она лежит на его плече. Сопит в его подмышку. И от этого всего у него внутри такой разрыв шаблона, что хоть стой, хоть падай.
Он повернул голову, насколько позволяла поза, чтобы не разбудить. В темноте разглядеть ее лицо было сложно, но он и так знал каждую черточку. Родная. До мурашек. До скрежета зубовного.
— Васнецова, — прошептал он еле слышно. — Ты хоть знаешь, сколько я тебя ждал?
Она не ответила, только шмыгнула носом и сильнее прижалась. Космос замер, боясь дышать. Потом выдохнул и снова уставился в потолок.
Мысли в голове скакали, как блохи на сковородке. С одной стороны эйфория, мать её, полное офигение от того, что это случилось. Что она сказала «да». Что она здесь. Что он может ее трогать, обнимать, целовать и за это ничего не будет. Кроме того, что она сама захочет.
С другой стороны страх. А вдруг это сон? Вдруг он сейчас проснётся в своей холостяцкой берлоге, а рядом никого, только бутылка недопитая и чувство, что опять ничего не изменилось? Вдруг она завтра передумает? Вдруг эта война, этот взрыв, всё это дерьмо их сожрёт, не дав даже насладиться тем, что есть?
— Не ссы, Холмогоров, — приказал он себе мысленно. — Всё будет нормально. Ты дождался. Теперь только держись.
Она во сне что-то пробормотала, неразборчивое, и он замер снова. Сердце колотилось как бешеное. Дурак. Влюбленный дурак. Он взрослый мужик, а ведет себя как пацан на первом свидании.
Хотя какое там первое, у них этих свиданий за лет десять набралось, если считать все их дурацкие посиделки в беседке, прогулки после школы, его бесконечные попытки привлечь ее внимание. Просто она не знала, что это свидания. А он знал.
Космос вспомнил, как в девятом классе пригласил ее в кино, а позвал всю компанию, чтобы не спалиться. Как сидел рядом и делал вид, что смотрит на экран, а сам косил глазом на ее профиль, освещенный светом проектора. Как внутри всё переворачивалось, когда она смеялась над его дурацкими шутками. Как он ненавидел себя за то, что не может просто взять и сказать.
А теперь может. Теперь она знает. Теперь она рядом.
— Вот же сука, — выдохнул он тихо. — Жизнь, блин. Никогда не знаешь, где найдешь, где потеряешь.
Она потеряла столько за этот год. Орлова, Надю, Наташу, покой, сон, нервы. А он, получается, пришел на готовенькое? Нет, не так. Он был всегда. Просто она наконец-то разрешила себе это увидеть.
И от этой мысли становилось тепло и горько одновременно. Потому что он знал: её «да» — это не просто «люблю». Это «я устала бояться, устала одна, давай попробуем вместе». И он сделает все, чтобы она не пожалела.
Космос аккуратно, миллиметр за миллиметром, повернул голову и поцеловал ее в макушку. Волосы пахли табаком, шампанским и ею. Самый лучший запах на свете.
— Спи, Вась, — шепнул он.
Она что-то промычала во сне, и ему показалось, что она улыбнулась. Или просто показалось. Не важно.
Главное она здесь. Рядом. И никуда не денется. Потому что он теперь не отпустит. Потому что набегался за десять лет. Потому что хватит.
За окном моросил противный ноябрьский дождь, где-то вдалеке завыла сирена, а он лежал и улыбался в темноту как последний идиот. И плевать. Потому что у него на плече сопела Алена. Его Алена. Наконец-то.
Утром она проснулась от того, что в квартире пахло чем-то жареным. И, судя по звукам, доносящимся с кухни, там происходило нечто среднее между кулинарным экспериментом и актом вандализма.
Алена приоткрыла один глаз, потом второй. Комната была залита серым ноябрьским светом, который сочился сквозь неплотно задернутые шторы. На полу валялась ее одежда, на стуле рубашка Космоса, на тумбочке пустой стакан из-под воды, которую она просила посреди ночи. И тишина, нарушаемая только шипением сковородки и тихим матом из кухни.
— Твою мать, — донеслось оттуда. — Алена, у тебя масло где?
Она хмыкнула и попыталась принять вертикальное положение. Голова слегка гудела, шампанское всё-таки давало о себе знать, но в целом состояние было странное. Хорошее. Тёплое. Такое, какого она не помнила уже давно.
Она натянула рубашка Космоса, большую, выцветшую, пахнущую им, — и поплелась на кухню. Ноги босые ступали по холодному полу, и от этого почему-то тоже было хорошо. Живо, что ли.
В дверях она замерла.
Картина маслом: Холмогоров Космос Юрьевич, собственной персоной, стоял у ее плиты в одних джинсах, с сосредоточенным лицом колдуя над сковородкой. На сковородке что-то шипело, дымилось и, кажется, даже пыталось сбежать. Рядом громоздилась гора посуды, которой она вчера помыть не успела. На столе уже стояли две тарелки, криво нарезанный хлеб и чашки с чаем. Чайник, видимо, вскипятил, и это уже подвиг.
— Холмогоров, ты мою кухню не сломай, — хрипло сказала она, облокачиваясь на косяк.
Он обернулся. И замер тоже. Окинул ее взглядом с ног до головы. Задержался на взлохмаченных волосах, на ее заспанной морде, на рубашке, которая болталась на ней как на вешалке. И улыбнулся. Так по-дурацки, по-своему, что у Алены внутри что-то екнуло.
— Тебе идет, — сказал он.
— Что именно? — она подозрительно прищурилась.
— Все. — Он сделал широкий жест рукой, будто охватывая её целиком. — Рубашка моя, волосы дыбом, рожа сонная. Очень идет.
— Ты на завтрак смотри, а не на меня, — фыркнула она, но отчего-то захотелось улыбнуться. — А то сгорит все.
— Не сгорит, — уверенно заявил он и снова отвернулся к плите. — У меня все под контролем.
— Ага, — она покосилась на дым, который валил из-под крышки. — Я прямо вижу.
Она прошла к столу, села на табуретку, поджала под себя ноги. Наблюдать за ним было странно. Привычно и странно одновременно. Космос на ее кухне. Космос, который пытается приготовить ей завтрак. Космос, который остался. Который теперь будет рядом. Это укладывалось в голове с трудом.
Он возился у плиты, и Алена рассматривала его в профиль. Затылок, линия челюсти, руки. Уверенные, сильные, которые ночью обнимали так, что она забывала дышать. Те же самые руки, что когда-то дразнили ее в школе, дергали за косу, а потом спасали, защищали, ждали.
Она обвела взглядом кухню. Все было по-прежнему - ее холодильник с магнитиками, которые Надька когда-то привезла из Питера, старый чайник, доставшийся от матери, выцветшие занавески. Но одновременно все было по-другому. Потому что здесь был он. В ее пространстве. И это пространство вдруг перестало быть просто «ее съемной квартирой», а стало чем-то большим. Домом, что ли.
Сковородка зашипела особенно громко, и Космос выругался, хватая её голыми руками, потом дул на пальцы и матерился уже громче. Алена прыснула.
— Горячо, блин, — пожаловался он, зажигая холодную воду.
— А ты прихватку возьми, — она кивнула на крючок, где висела та самая прихватка, которую ей когда-то Тома подарила.
— Видела бы ты эту прихватку, — буркнул он, но послушно ее натянул.
Через пять минут перед ней стояла тарелка с яичницей. Яичница была, ну, своеобразная. Желтки растеклись, края подгорели, и вообще это больше напоминало абстрактную живопись, чем завтрак. Рядом лежали сосиски тоже с легким налетом гари, но вроде съедобные.
— Красота, — сказала Алена, глядя на это великолепие. — Прямо как в ресторане.
— Издеваешься? — прищурился Космос, садясь напротив.
— Немного, — призналась она. — Но вообще спасибо. Правда.
Он махнул рукой, мол, ешь давай.
Она ела. И это было вкусно. Не потому что он гениальный повар, а потому что для нее старался. Потому что встал, нашел продукты, что-то там колдовал, матерился, но сделал. И от этого яичница казалась почти деликатесом.
— Вкусно? — спросил он, с надеждой глядя на неё.
— Съедобно, — дипломатично ответила Алена. — Для первого раза неплохо.
— Для первого? — он возмутился. — Я, между прочим, не в первый раз готовлю!
— А в какой?
— Ну... — он замялся. — Во второй.
— И первый был?
— Лет в двенадцать. Макароны сварил. Они в кашу превратились, но я их съел.
Алена засмеялась. Представила себе мелкого Космоса, который героически жует макаронную кашу. Картина была та еще.
— Ладно, — сказала она, доедая. — Зачет. Пять с минусом.
— Почему с минусом?
— Потому что сгорело. — Алена усмехнулась и продолжила есть.
— А плюс за что?
— За старание.
Он улыбнулся довольно. Как кот, который нашёл сметану.
Они пили чай. Обычный чай, в обычных кружках, но почему-то это было самое лучшее утро за последние годы. Алена смотрела в окно там моросил все тот же противный ноябрьский дождь, стекла запотевали, по карнизу барабанили капли. Но внутри было тепло, сухо, уютно.
Вдруг парень резко наклонился через стол и поцеловал ее. Легко, быстро, но так, что у нее дыхание перехватило.
Шоку Алены не было предела. Не то чтобы поцелуи были чем то удивительным для нее, как Надькины схемы например или бухгалтерия. Просто вот в шоке она сидит теперь. Как будто увидела что то необычное. Да и Космоса таким простым и довольным она давно не видела. Да к такому она еще долго привыкать будет.
Допили чай в тишине. Хорошей тишине, не напряжной. Когда не надо ничего говорить, и так всё понятно.
Алена смотрела на него и думала о том, как странно устроена жизнь. Еще год назад она и представить не могла, что будет вот так сидеть на своей кухне, смотреть на Космоса и чувствовать себя, счастливой? Ну, почти. Настолько, насколько это вообще возможно в их ситуации.
Потом мысли потекли дальше - о матери, о том, что надо ехать. О том, что день рождения продолжается, хотя праздновать вроде не с руки.
— Мне к маме надо, — сказала она, ставя кружку в раковину. — Сегодня день рождения, она ждёт.
— Поехали, — просто ответил он, поднимаясь.
— Ты уверен? — она посмотрела на него с сомнением. — Мама это тебе не Пчела с его шуточками.
— Алена. — Он подошёл, взял её за плечи, заглянул в глаза. — Я теперь с тобой везде. Привыкай. Хоть к маме, хоть к черту на рога. Я рядом.
Она смотрела на него и чувствовала, как внутри разливается то самое тепло. Дурацкое, нежное, от которого хочется улыбаться как идиотка.
— Ладно, — сдалась она. — Но если она тебя отчитает за что нибудь — я предупреждала.
— Не отчитает, — усмехнулся он. — Я ей всегда нравился.
— Это мы еще посмотрим.
Она пошла одеваться, а он остался на кухне домывать посуду. Алена слышала, как звенит вода, как он напевает себе под нос какую-то дурацкую песню, и улыбалась, глядя на себя в зеркало.
— Васнецова, — сказала она своему отражению, — ты точно с ума сошла. Но, кажется, в хорошем смысле.
Она стояла перед раскрытым шкафом уже минут десять, и это было нетипично. Васнецова обычно не тратила на выбор одежды больше пяти минут достала, надела, пошла. Но сегодня был день рождения, сегодня к матери, и сегодня. Ну, сегодня Космос рядом и, кажется, собрался с ней.
Месяц прошел. Месяц с той дурацкой свадьбы, с того взрыва, с той ночи, когда всё перевернулось. Нога зажила, шрам напоминал о себе только если специально на него давить. Саша с Ольгой обживались в своей новой квартире делая там потихоньку ремонт. Фил с Томой возились со своими делами, Пчела всё ещё искал Надю, пытался по крайней мере. Упрямо, молча, с каким-то отчаянием, которое никто не решался обсуждать.
А она просто жила. Впервые за долгое время просто жила. С планами, конечно, с книжечками, с вечным контролем, но теперь рядом был кто-то, кто эти книжечки иногда аккуратно сдвигал, чтобы залезть с ногами на диван и уткнуться ей в плечо.
— Ты чего там застыла? — Космос возник в дверях спальни, лохматый, в одной майке, с чашкой чая в руке.
— Решаю, как выглядеть так, чтобы мать не придралась, но и не переборщить, — буркнула она, перебирая вешалки.
— А можно просто как обычно? — он подошел ближе, заглянул через плечо. — Ты и так красивая.
— Холмогоров, заткнись. Я серьезно.
— Я тоже, — он чмокнул её в макушку и ушел обратно на кухню, оставив после себя запах чая и чего-то тёплого.
Алена выдохнула и наконец решилась. Достала классический, брючный, чёрный костюм. Строгий, но элегантный. Тот, в котором она ходила на последний доклад к Введенскому. Костюм сидел идеально подчеркивает фигуру, но не вызывающе, а так, как надо. По-деловому. Для матери самое то. Светлана Алексеевна уважала, когда дочь выглядит достойно.
Белую рубашку она надела самую простую, без изысков. Волосы собрала в аккуратный пучок. Строго, но не строже, чем надо. Макияжа минимум, только подчеркнуть глаза. Чтобы выглядеть свежей, а не как после бессонной ночи. Хотя после бессонной ночи она выглядела, но с шампанским это было простительно.
Туфли. Те самые, которые чудом пережили взрыв, которые она месяц назад скинула Томе, чтобы бежать спасать Ольгу. Алена достала их из коробки, провела пальцем по идеальной коже. Каблуки. Нога не болит, можно позволить. И вообще, день рождения раз в год.
Она надела их, прошлась по комнате нормально. Устойчиво. Красиво.
— Ни хрена себе, — раздалось от двери. Космос стоял, прислонившись к косяку, и смотрел на нее с выражением, которое трудно было описать. Восхищение, смешанное с чем-то ещё. — Васнецова, ты чего это?
— А что? — она поправила воротник. — Не нравится?
— Нравится, — выдохнул он. — Слишком даже. Я рядом с тобой буду как нищий.
— Ты и есть нищий, — фыркнула она, но в глазах плясали смешинки. — Ладно, пошли. Мать ждет.
Последний штрих шуба. Настоящая, длинная, из тёмно-коричневой норки, подаренная Сергеем года три назад. Алена редко ее надевала, слишком пафосно, слишком вычурно. Но сегодня можно. Сегодня день рождения. И пусть все видят, что у Васнецовой всё в порядке.
Она накинула шубу на плечи, повернулась к Космосу.
— Ну как?
Он смотрел на нее так, что у нее внутри все перевернулось. Взгляд у него был странный. Восхищенный, что ли. И какой-то потерянный, будто он не знал, куда себя деть от этого зрелища.
— Васнецова, — выдохнул он. — Ты охренительно выглядишь. Я рядом с тобой сейчас пойду и буду чувствовать себя ну, не знаю. Дворником.
— Пошли уже, дворник. — она усмехнулась, взяла его под руку.
В машине она откинулась на сиденье, глядя, как за окном проплывает серый ноябрьский город. Дождь моросил, но ей было тепло и уютно. Космос вел аккуратно, поглядывал на неё, но молчал. Знал, что сейчас не надо лезть.
Алена думала о матери. О том, как та изменилась за последние месяцы. После смерти Сергея она была статуей красивой, но неживой. А сейчас потихоньку оживала. Звонила чаще, разговаривала дольше, даже смеялась иногда. Может, время лечит? Или просто она научилась жить с этой болью?
Особняк Орловых встретил их тишиной и запахом сырости. Ноябрь вообще не щадил никого даже этот дом, который всегда казался Алене неприступной крепостью, сейчас выглядел каким-то притихшим. Они молча заехали во двор, понятное дело никто их не останавливал. Парни, стоящие у ворот и у двери, кротко кивнули и сухо бросили «Здравствуйте». А пара прошла к двери. Алена нажала на звонок, и через минуту дверь открыла Светлана Алексеевна.
Мать выглядела лучше. Не той каменной статуей, в которую она превратилась после смерти Сергея, а почти живой. В глазах появилось что-то теплое, в движениях мягкость. Она даже улыбнулась, увидев дочь. А потом перевела взгляд на Космоса, стоящего чуть позади, и улыбнулась еще шире.
— Космос, — кивнула она. — Проходите.
— Спасибо, Светлана Алексеевна, — он чуть склонил голову, и Алена заметила, как он внутренне подобрался. Ну да, мать умела производить впечатление.
Они прошли в гостиную. Все здесь было по-прежнему. Та же мебель, те же картины на стенах, тот же запах. Но Алена чувствовала, что в доме стало пусто. Без Сергея, без Нади и Наташи он потерял свою душу.
— Садитесь, — Светлана Алексеевна указала на диван. — Я сейчас.
Она ушла на кухню, и Алена с Космосом остались вдвоём. Он оглядывался по сторонам с любопытством, хотя был он здесь и не раз.
— Красиво, — сказал он тихо. — Уютно.
— Было уютно, — поправила Алена. — Когда мы все здесь жили.
Космос ничего не ответил, только взял ее за руку.
Светлана Алексеевна вернулась через пару минут. В руках у нее был поднос с чашками и вазочка с печеньем. Тем самым, домашним, которое Алена помнила с детства. Поставила на стол, села в кресло напротив.
— С днем рождения, дочка, — сказала она и протянула ключи.
Алена смотрела на них и не понимала. Обычные ключи на старом металлическом кольце, потертом, со следами времени. Два ключа - один побольше, от входной двери, второй поменьше, от почтового ящика, наверное.
— Мам, это что?
— Ключи от нашей старой квартиры, — тихо ответила Светлана Алексеевна. — Помнишь, на Строителей? Где мы с твоим отцом жили и где ты росла.
Помнила ли она? Алена смотрела на ключи, и перед глазами всплывали картинки - узкая прихожая, где они с Надькой в детстве играли в прятки. Кухня, где мать пекла пироги, а отец читал газету. Ее маленькая комната с письменным столом, где она делала уроки и мечтала о чем-то далеком. Запах отцовского табака, его руки, подбрасывающие ее к потолку. Беседка во дворе, где они собирались всей компанией и строили планы на будущее, которое казалось таким светлым.
— Помню, — выдохнула она, чувствуя, как к горлу подкатывает ком.
— Я хочу, чтобы она теперь была твоей. Полностью. — Светлана Алексеевна говорила тихо, но твёрдо. — Я всё оформила. Ты там родилась, ты там выросла, там твои корни. И Женя, он бы хотел, чтобы ты была там.
Алена смотрела на мать и видела в ней ту женщину, которую помнила с детства - сильную, мудрую, любящую. Не ту, что застыла у окна после похорон Сергея. Настоящую. И в ее глазах стояли слезы, которые она никогда не позволяла себе при людях.
— Мам... — голос ее дрогнул.
— Не надо сантиментов, — перебила Светлана Алексеевна. — Просто прими. Ты заслужила свой угол. Свой дом.
Алена встала, подошла к матери, обняла ее. Крепко, по-настоящему, как не обнимала уже очень давно. Светлана Алексеевна замерла на секунду, а потом ответила и тоже обняла, прижала к себе, и они стояли так в гостиной, две женщины, пережившие так много, но не потерявшие друг друга.
Космос сидел на диване, деликатно отвернувшись, и делал вид, что изучает узор на шторах. Но Алена знала он здесь. Он рядом. И это тоже было важно.
— Иди, — Светлана Алексеевна отстранилась первой, вытерла глаза тыльной стороной ладони. — Иди, посмотри. Я потом приеду, помогу с вещами. И ты, — она перевела взгляд на Космоса. — ты тоже поедешь и поможешь ей.
— Обязательно, Светлана Алексеевна, — серьезно кивнул он.
Мать усмехнулась, глядя на них.
— Хороший мальчик. Давно бы уже.
— Мама! — возмутилась Алена, но улыбнулась.
— Ладно, идите. У вас дел много.
Они вышли из особняка, и Алена снова сжала ключи в руке. Металл был холодным, но ей казалось, что он греет ладонь. Внутри всё дрожало — от воспоминаний, от благодарности, от странного предчувствия чего-то нового.
— Ну что, Васнецова, — Космос открыл перед ней дверцу машины. — Поехали домой?
— Поехали, — кивнула она, садясь.
Машина тронулась, увозя их в сторону Строителей. В сторону прошлого, которое вдруг стало настоящим.
Машина припарковалась у знакомой пятиэтажки. Алена вышла, подняла голову, вглядываясь в облупившуюся штукатурку, старые балконы, затянутые пленкой, облезлые водосточные трубы. Дом выглядел таким же, как в ее детстве только еще старше, ещё обшарпаннее. Но он стоял и как будто ждал ее.
Космос выбрался следом, огляделся, хмыкнул.
— Не особо пафосно, Васнецова. После особняка твоей матери - так вообще контраст.
— Заткнись, — беззлобно огрызнулась она. — Здесь мое детство. Между прочим, лучшее время.
— Я и не спорю, — он подошёл ближе, взял её за руку. — Пошли, показывай свои хоромы.
Подъезд пах сыростью, кошками и временем. Старая дверь с кодовым замком, который уже не работал, почтовые ящики с облупившейся краской, лифт, который, судя по табличке, не работал еще с восемьдесят пятого. Алена усмехнулась все так и осталось.
— На третий этаж, пешком, — сказала она и первой пошла по лестнице.
Космос за ней, насвистывая что-то себе под нос.
На площадке между первым и вторым Алена остановилась. Здесь когда-то они с Надькой сидели, спрятавшись от родителей, и делились секретами. Здесь же Витька разбил окно, и она его прикрывала перед бабкой из первой квартиры. Здесь пахло жареной картошкой и котлетами, вечно кто-то готовил.
— Ты чего застыла? — Космос тронул ее за плечо.
— Вспоминаю, — ответила она. — Здесь все такое родное.
Он не стал ничего говорить, просто пошел дальше, давая ей время.
Третий этаж. Вот она дверь. Старая, обитая дерматином, с номером «47» и облупившимся глазком. Алена смотрела на нее и чувствовала, как внутри все переворачивается. Столько лет прошло. Столько всего случилось. А дверь все та же.
Она вставила ключ в замок. Он провернулся со знакомым скрежетом, который она помнила с детства. Дверь открылась, впуская их в полумрак прихожей.
Запах. Пыльный, затхлый, но сквозь него пробивалось что-то родное - деревом, старыми книгами, тем самым «домом», который не спутаешь ни с чем. Алена шагнула внутрь, и время сжалось в тугую пружину.
Вот здесь висел папин плащ. Вот тут стояли ее резиновые сапоги. А вон там трещина на стене, которую отец все собирался заделать, но так и не успел.
— Ни хрена себе машина времени, — тихо сказал Космос за спиной. — Реально как в детство попал.
Она не ответила. Прошла в комнату, провела пальцем по пыльным обоям. Старый диван, на котором они с Надькой прыгали, пока мать не видела. Книжный шкаф с потрепанными корешками - ее первая энциклопедия, папины детективы, мамины кулинарные книги. На стенах следы от фотографий, которые когда-то висели здесь.
Алена прошла дальше, в свою комнату. Узкая, маленькая, с одним окном во двор. Здесь ничего не изменилось. Та же кровать с панцирной сеткой, тот же письменный стол, исцарапанный ручкой. Та же полка с игрушками.
Она подошла к полке и замерла.
Красный заяц. Маленький, плюшевый, с чёрными бусинками глаз и оторванным ухом, сидел на самом краю и смотрел на нее.
Алена протянула руку, взяла его. Плюш был жестким, вытертым, пах пылью и чем-то неуловимым — тем самым, чем пахло от отца, когда он возвращался с работы. Она прижала зайца к груди, и воспоминания нахлынули такой волной, что перехватило дыхание.
Ей четыре года. Отец входит в комнату с огромным свертком, перевязанным красной лентой. Она визжит от восторга, прыгает на кровати. Он смеётся, разворачивает подарок, и оттуда появляется этот заяц - красный, смешной, с длинными ушами.
— Это тебе, генерал! — говорит отец. — Чтоб ты знала, что у тебя всегда есть защита. Даже когда меня нет рядом.
Она обнимает зайца, обнимает отца. Он подбрасывает ее к потолку, и она визжит еще громче.
Ей семь лет. Отец уже месяц как не вернулся с той злополучной вылазки. Она сидит на полу в своей комнате, прижимая зайца к себе, и не плачет. У нее закончились слезы. Она просто сидит и смотрит в одну точку, а заяц смотрит на нее черными бусинками глаз.
Мать заходит, садится рядом, обнимает.
— Он всегда будет с тобой, — говорит она тихо. — Вот здесь, — касается ее груди. — И вот здесь, — кивает на зайца.
— Ален, — тихо позвал Космос. — Ты как?
Она вздрогнула, выныривая из воспоминаний. Повернулась к нему, всё ещё прижимая зайца.
— Нормально, — голос дрогнул. — Просто это папин подарок. Он мне его подарил, когда мне четыре было. Я думала, потерялся.
Космос подошёл, обнял её, прижал к себе вместе с зайцем. От него пахло табаком и теплом.
— Не потерялся, — сказал он просто. — Ждал тебя.
Она уткнулась носом ему в плечо, глубоко вдохнула. Сдерживаться не хотелось. Да и зачем? Здесь, в этой квартире, в своей комнате, с отцовским зайцем в руках можно было просто быть. Не Васнецовой-стратегом, не старшим лейтенантом, не тем, кто вечно спасает и планирует. Просто Аленой.
— Он ухо потерял, — прошептала она в его плечо. — Я тогда маленькая была, оторвала случайно. Папа обещал пришить, но не успел.
— А я пришью, — сказал Космос. — Научусь и пришью. Чтоб как новый был.
Она подняла голову, посмотрела на него. Он говорил серьёзно, без тени улыбки.
— Дурак ты, Холмогоров.
— Твой дурак, — поправил он. — И зайца твоего починю. Договорились?
— Договорились.
Переезд оказался той ещё эпопеей.
Сначала они просто приехали посмотреть, а потом Алена поняла, что не может уехать. Не может оставить эту квартиру опять на годы, на десятилетия, неизвестно на сколько. Она села на пол в своей старой комнате, прижимая зайца, и сказала:
— Я хочу здесь жить. Прямо сейчас.
Космос даже не удивился. Только кивнул.
— Значит, будем переезжать.
С этого все и завертелось.
Первые дни они просто вывозили хлам - старые вещи, которые мать когда-то оставила, думая, что когда-нибудь разберет. Алена перебирала коробки, и каждая находила отклик где-то глубоко внутри. Старые фотографии - она маленькая, с отцом, с матерью, с Надькой в песочнице. Ее школьные тетради с пятерками, которые ставила строгая учительница. Выцветшие открытки, которые они с Надькой коллекционировали.
Космос таскал мебель, матерился, но делал все без вопросов. Он вообще не задавал лишних вопросов, помогал, молчал, когда надо шутил, когда становилось слишком тяжело.
На третьей неделе подключились остальные.
— Васька, ты че, реально сюда переезжаешь? — Пчёла заявился с ящиком пива и скептическим выражением лица. — Это ж хрущоба, блин. У тебя ж особняк мамкин есть.
— Это моя квартира, — отрезала она. — Здесь я выросла.
— Ну-ну, — Пчела огляделся, присвистнул. — Ремонт бы сделать.
— Сделаем, — спокойно ответил Космос, выгружая из грузовика очередную коробку. — Не ссы.
Саша приехал с Ольгой. Ольга ахала над каждой мелочью, находила в коробках какие-то сокровища и тут же пыталась их пристроить.
— Ален, смотри! — она вытащила старую школьную форму. — Ты в этом ходила?
— Ага, — усмехнулась Алена. — И Надька тоже. Мы ее по очереди носили.
— А это что? — Ольга выудила пожелтевший листок.
Алена глянула и покраснела. Еще одна записка, с перепиской, с дурацкими признаниями.
— Дай сюда, — она выхватила листок, сунула в карман.
— Ого, — Ольга заулыбалась. — Тайны?
— Типа того.
Космос, проходивший мимо, хитро прищурился, но ничего не сказал. Только подмигнул. Вечером он найдёт эту записку, прочитает и будет ржать, как конь. Но это будет вечером.
Фил с Томой приехали на выходные. Тома привезла пирожков и взяла на себя организацию кухни. Фил молча двигал мебель, и от его силы всё двигалось быстро и без лишних вопросов.
— Тут шкаф тяжелый, — заметил он, упираясь в махину, которую Алена считала неподъемной. — Ща, секунду.
Шкаф поехал.
— Фил, ты монстр, — восхищенно сказал Пчёла.
— Иди ты, — посмеялся Фил.
К концу третьей недели квартира начала обретать черты жилья. Мебель расставлена, коробки разобраны, вещи нашли свои места. Красный заяц сидел на почетном месте, на полке в спальне, откуда было видно все. Ухо Космос пришил - кривовато, но держалось крепко.
Алена стояла посреди гостиной и оглядывала результат. Все было по-другому и одновременно так же. Старая квартира, старая мебель, но теперь ее. И рядом он. И ребята, которые помогали, матерились, таскали коробки и делали этот дом живым.
— Ну что, Васнецова, — Космос подошёл, обнял её со спины. — Довольна?
— Ага, — ответила она, откидываясь на него. — Теперь это мой дом.
Она улыбнулась и поцеловала его.
За окном падал снег, в комнате пахло деревом и уютом, на полке сидел красный заяц с криво пришитым ухом, а впереди была целая жизнь.
Дни в новой квартире пролетали быстро. Алена просыпалась каждое утро в своей старой комнате, смотрела на красного зайца на полке и чувствовала странное, почти забытое спокойствие. Здесь пахло деревом, пылью, воспоминаниями и немножко Космосом. Он не жил, конечно, но ночевал часто. Забегал то с продуктами, то с пивом, то просто так «проверить, как ты». Алена закатывала глаза, но втайне ждала этих визитов. Привыкла. Дурацкая привычка, но что поделать.
Она теперь вставала рано, заваривала кофе, садилась на кухне и смотрела в окно на тот самый двор, где они когда-то гоняли в футбол и прятались в беседке. Двор изменился - машины, новые скамейки, чужие лица. Но беседка стояла. Заросшая, облезлая, но стояла. Алена иногда смотрела на неё и думала: надо бы как-нибудь собраться там всем. Как в старые времена. Только теперь без Нади. Без Нади, эта мысль каждый раз резала по живому.
Космос, когда ночевал, по утрам лез с разговорами, пытался готовить завтрак и неизменно всё портил, но Алена уже не бесилась. Просто пихала его в бок и шла жарить яичницу сама. Он сидел на табуретке, лохматый, довольный, и смотрел на неё так, что у неё внутри всё таяло. Вот же дурак.
— Вась, — говорил он, жуя яичницу. — А давай сегодня в «Метелицу»?
— Давай, — соглашалась она. — Сашка звонил, говорит, какие-то дела.
— Опять дела, — вздыхал он. — Когда уже просто так посидим?
— Просто так не бывает, Холмогоров. Ты сам знаешь.
Она уже собиралась ложиться, когда зазвонил телефон. Часы показывали начало одиннадцатого, за окном моросил противный декабрьский дождь, и Алена сидела на диване в старой футболке Космоса, с чашкой чая и красным зайцем на коленях. Уют, мать его. Редкий момент, когда можно просто выдохнуть и никуда не бежать.
Телефон заорал как резаный. Номер Саши.
— Ален, — голос Белого был спокойным, но в этом спокойствии чувствовалась та самая сталь, которую она знала в нем с детства. — Срочно надо подъехать. Дело есть.
— Саш, одиннадцатый час, — она покосилась на зайца. — Что случилось?
— Приезжай в «Арагви». Знаешь такое?
Она знала. Кто ж не знал легендарный ресторан на Тверской, где в свое время обедали партийные бонзы и звёзды эстрады, а в лихие девяностые обосновались криминальные авторитеты со всей страны. Место серьезное, не для пьянок. Там решали вопросы.
— Что за дело? — она уже встала, прижимая трубку плечом.
— Юридическое. Серьезное. Ты нужна. Приезжай, тут люди... ну, ты поймёшь. Кос уже здесь, с нами.
Он отключился. Алена посмотрела на телефон, потом на зайца. Заяц смотрел на нее черными бусинками и, кажется, осуждал.
— Что? — буркнула она ему. — Сама не рада.
Она встала, потянулась, разминая затекшую спину. Космос уже там, значит, можно не дергаться за него. Но «Арагви» это серьёзно. Если Саша позвал туда, значит, дело действительно важное. Значит, ей придется включать голову по полной.
Алена открыла шкаф и задумалась. В «Арагви» просто так не ходят. Там надо выглядеть соответственно не как ментовка, не как «своя в доску», а как человек, с которым считаются. Дорого. Стильно. С достоинством.
Она достала костюм. Хороший, классический, брючный, темно-синий, почти чёрный. Дорогой, сшитый на заказ у хорошего портного еще при Орлове. Сидел идеально, подчеркивает фигуру, но не вызывающе, а так, как надо. По-деловому. Блузка белая, шелковая, строгая. Волосы оставила распущенными. Макияж минимум, только подчеркнуть глаза. Чтобы выглядело дорого.
Туфли, обычные черные лодочки на невысоком каблуке. Ее любимые, потому что служат уже пару лет верой и правдой.Алена надела их, прошлась по комнате нормально, устойчиво, красиво. То что надо
Она накинула шубу на плечи, повернулась к зеркалу. Из зеркала на нее смотрела уверенная, стильная женщина. Дорогая. Опасная. Именно такая, какой ее должны видеть в «Арагви».
— Ну что, Васнецова, — сказала она своему отражению. — Поехали.
«Арагви» сиял огнями, как новогодняя елка. Ресторан на Тверской, облицованный темным камнем, с тяжёлыми дверями и швейцаром в ливрее, который оценивающе скользнул по ней взглядом и сразу открыл дверь. Таких не заставляют ждать.
Алена шагнула внутрь и сразу попала в другой мир. Золотая лепнина, хрустальные люстры, белоснежные скатерти, официанты в смокингах. Пахло дорогим табаком, французскими духами и деньгами. Те самые места, где в девяностые кипела жизнь криминальной столицы, где решались судьбы и подписывались приговоры.
Она огляделась, скидывая шубу в руки подоспевшему гардеробщику. В глубине зала, за отдельным столом, сидели свои. Саша во главе, с каменным лицом. Пчела рядом без дурацкой улыбки, собранный, цепкий. Фил чуть поодаль, но в его позе чувствовалась та самая готовность в любой момент встать и сделать. Космос сбоку, закинув руку на спинку стула, и при ее появлении повернул голову. Взгляд его на секунду задержался на ней — и в этом взгляде было легкое беспокойство.
И напротив них трое незнакомых мужчин с восточными чертами лица. Дорогие костюмы, тяжелые перстни, часы, которые стоят как ее машина. Взгляды спокойные, оценивающие, но без агрессии. Свои? Чужие? Алена пока не знала.
— Алена, — Саша поднялся, жестом приглашая ее сесть. — Проходи.
Она подошла к столу, и все взгляды устремились на нее. Алена чувствовала это кожей - как оценивают, как взвешивают. Но она была к этому готова. Она села, положив сумочку на колени, выпрямила спину, подняла подбородок. Королева, мать ее.
Космос смотрел на нее в упор. В его глазах читалось: «Охренительно выглядишь». Она чуть заметно улыбнулась уголком губ, только для него.
— Знакомься, — Саша кивнул на мужчину в центре, с сединой на висках и тёплой, почти отеческой улыбкой. — Это Фархад. Мой друг. Мы вместе служили.
Фархад поднялся, слегка склонил голову, протянул руку. Ладонь у него была твердой, он прикоснулся губами к тыльной стороне ладони Алены.
— Очень рад, Алена. Саша много о вас рассказывал. Говорил, вы ему как правая рука и мозг. Особенно в юридических вопросах. — Он окинул еп взглядом, явно одобрительным. — И, надо сказать, выглядите вы соответственно. В таких местах это важно.
— Приятно познакомиться, — она кивнула, принимая комплимент как должное. Двое других нерусских, видимо его люди, молча кивнули ей, но в разговор не вмешивались.
Фархад разлил коньяк дорогой, старый, из темной бутылки без этикетки.
— За встречу. — Он поднял бокал, обвел взглядом всех за столом. Саша кивнул, Пчела выпил, Алена только пригубила - надо держать голову холодной.
Космос свой бокал даже не тронул. Он смотрел на Фархада, и взгляд его был настороженным. И на Алену поглядывал как-то особенно, цепко. Она заметила, но виду не подала.
— Я приехал из Таджикистана, — начал Фархад, откидываясь на спинку стула. — У меня там бизнес, связи, люди. У нас были проблемы с алюминием, но вопрос решили чисто, без шума. Я оценил. Теперь у меня есть предложение. Более серьезное.
Он наклонился вперед, понизив голос. В зале играла тихая музыка, за соседними столиками шуршали посетители, но вокруг их стола образовалась зона абсолютной тишины.
— Через Таджикистан идет большой поток. Героин. Чистый, хороший, афганский, через северные провинции. — Фархад говорил спокойно, будто о погоде. — У меня там свои каналы, свои люди. У вас здесь возможности. Каналы, крыша, люди. В Москве сейчас героин только начинает разрастаться, но рынок огромный. Мы можем поставить дело так, что Москва забудет, что такое дефицит.
Алена слушала, и внутри нее все сжималось в тугой узел. Героин. Это слово упало в тишину, как камень в воду. Она знала статистику, которую видела в закрытых отчетах: Россия захлебывалась в волне афганского героина. И ей предлагали стать частью этого.
Саша молчал, глядя на нее. Пчела замер. Фил даже не шелохнулся. Космос смотрел на Фархада, и в его взгляде читалось что-то нехорошее. Алена чувствовала это краем глаза, но не отвлекалась. Сейчас главное Фархад.
— Я не буду вас уговаривать, Алена, — продолжил Фархад. — Вы юрист. Я хочу, чтобы вы посмотрели на это с юридической точки зрения. Как обезопасить себя. Как провести деньги, чтобы ни одна ментовская ищейка не докопалась. Саша согласен. Теперь ваше слово.
Алена сделала глоток коньяка - обжигающе сладкого, теплого. Голову надо держать холодной. Она посмотрела на Фархада прямо, не отводя взгляда.
— Это не та тема, которую можно решить за один вечер, — сказала она ровно. — Нужно посмотреть на схему: ввоз, распространение, деньги, отмыв. Где узкие места. И нужна крыша, федеральная. Без неё здесь делать нечего.
Фархад слушал, и в его глазах росло уважение.
Фархад поднялся, поправил пиджак, и его лицо осветилось такой теплой, почти отеческой улыбкой, которая совершенно не вязалась с темой разговора. Он задержал взгляд на Алене, и в этом взгляде не было ни хищности, ни оценки только искреннее восхищение и какое-то восточное, хлебосольное одобрение.
— Алена, — сказал он мягко, задержав её руку в своей чуть дольше, чем требовал этикет. — Я очень рад, что познакомился с вами. Саша мне столько рассказывал, но вы превзошли все ожидания. Такая красивая, такая умная, если бы мог, я бы украл вас.
Он рассмеялся - открыто, добродушно, и в этом смехе не было ни капли той хищности, которую Алена привыкла видеть в таких людях. Фархад был другим. Своим. Человеком, с которым хотелось говорить, которому хотелось верить.
— Фархад, Алена у нас девушка занятая, — усмехнулся Саша.
— Ладно-ладно, — Фархад поднял руки в примирительном жесте. — Шучу. Но вы, Алена, если что обращайтесь. Я серьезно. Для друзей Саши все, что угодно. И не только по делам. Если просто чаю захочется выпить или поговорить милости прошу. Я человек простой, гостеприимный.
За столом повисла тишина. Саша выдохнул, провёл рукой по лицу.
— Ну, что скажешь, Вась?
— Скажу, что это очень опасно, — тихо ответила она. — Героин не алюминий. Если нас возьмут нам светит вышка. И никакие связи не помогут.
— Я знаю, — Саша сжал челюсть. — Но Фархад серьезный человек. Если откажем, он найдет других. И тогда мы будем в списке врагов.
— Значит, надо тянуть время. — Алена уже переключилась в режим планирования. — Аккуратно. И искать крышу, реальную.
Саша кивнул. Пчела задумчиво почесал затылок. Фил молчал. Космос смотрел на Алену, и в его взгляде читалась гордость. И что-то еще собственническое, теплое.
И вдруг из глубины зала донесся звук. Тонкий, высокий, пронзительный. Скрипка.
Кто-то играл. Играл так чисто, так пронзительно, что мурашки побежали по коже. Мелодия была грустной, тягучей, как тот самый дождь за окном. Она лилась, обволакивала, заставляла забыть на минуту о тяжелом разговоре, о героине.
Все за столом обернулись. На маленькой сцене, в луче мягкого света, стояла Ольга. В простом темном платье, смычок в руке, глаза закрыты, она вся была в музыке. Скрипка плакала и пела под её пальцами. Казалось, что в этом зале, полном дыма, денег и опасных разговоров, появился вдруг кусочек другого мира - чистого, светлого, настоящего.
Алена замерла. Ольга на сцене была не просто женой Белова. Она была другой - настоящей, живой, свободной. И от этого зрелища у Алены защипало в глазах.
Саша замер. Его лицо, только что каменное, сосредоточенное, вдруг стало растерянным, почти мальчишеским.
Ольга играла, не замечая никого вокруг. И в этом был свой мир - чистый, светлый, далекий от того, чем они сейчас занимались. Мелодия лилась, заставляя даже официантов замереть на месте.
Саша медленно поднялся. Не говоря ни слова, не оборачиваясь, он пошел к сцене. Обходя столики, не замечая никого вокруг, он шел к ней.
Алена смотрела, как он подходит к сцене, как Ольга открывает глаза, замечает его, и ее лицо становится каким то растерянным
Последняя нота повисла в воздухе, замерла, растворилась в тишине. Зал взорвался аплодисментами. Ольга ушла за сцену, а Саша последовал за ним. Видимо намечается скандал и Алена не хотела в нем участвовать.
Поэтому попрощавшись с Фархадом и получив еще порцию комплиментов, от которых у Холмогорова скоро глаз задергается, она взяла сумочку и накинула шубу. На прощание обняв парней и попросив передать Саше, что завтра она с ним поговорит.
Алена вышла на улицу. Холодный воздух ударил в лицо, и она глубоко вдохнула.
Она сели в машину, завела мотор, но не тронулся сразу. Сидела, сжимая руль, глядя прямо перед собой. Потом направилась домой.
Машина тронулась. За окнами проплывала ночная Москва, мокрая, холодная, но такая родная. В голове крутился новый план. Героин. Фархад.
За окном моросил дождь, но внутри было тепло. Так тепло, как не было никогда.
Утром следующего дня она приехала на Лубянку как обычно с легкой головной болью после бессонной ночи. Потому что мысли одолевали. О Фархаде и его предложении, о том, что Введенский последнее время как-то подозрительно молчал. А когда начальник молчит это либо хорошо, либо очень хреново. Обычно второе.
— Васнецова, к подполковнику, — окликнула её секретарша, едва она переступила порог.
Алена внутренне подобралась. Ну вот, началось.
Алена вошла в кабинет Введенского без стука. Не потому что наглость, а потому что сил уже не было на эти игры с протоколом. Последние недели она моталась между квартирой, работой и ребятами, пытаясь удержать в голове все планы, все риски, все «книжечки», которые так и норовили разлететься. Да и после того разговора в «Арагви» с Фархадом нервы были на пределе.
Введенский сидел за столом, как всегда идеальный порядок, ни одной лишней бумажки, ручка параллельно краю стола. Но вид у него был другой. Довольный. Сытый. Как у кота, который только что сожрал хозяйскую сметану. Алена знала это выражение значит, случилось что-то, что играет ему на руку.
— Проходи, Васнецова, садись, — кивнул он, даже не поднимая глаз от каких-то бумаг.
Она села. Молчала. Ждала. В кабинете пахло табаком и кофе - привычная атмосфера, от которой у нее уже выработался условный рефлекс напрягаться.
— У меня для тебя новости, — он наконец поднял взгляд, и в глазах его блестело то самое выражение, от которого у Алены внутри всё холодело. — Хорошие и, ну, скажем так, рабочие.
— Я слушаю, — она постаралась, чтобы голос звучал ровно.
— Каверин. Знаешь такого?
Алена кивнула. Каверин ментовский чин, который давно уже зуб точил на Белова и всю их компанию. Был родственником убитого Мухина, так еще и повесил это убийство на Сашку. Мутный тип, себе на уме, но связи имел серьезные. Она сталкивалась с ним пару раз по оперативным делам и радости от этих встреч она не получила.
— Так вот, — Введенский откинулся в кресле, явно наслаждаясь моментом, — этот деятель пытался нагадить твоим друзьям. Собирал компромат, вел свои разработки, хотел подмять под себя или убрать. Думал, что он тут самый умный.
Алена молчала, но внутри закипало. Каверин сукин сын. Если бы не закон придушила гаденыша еще в восемьдесят девятом. Хотя нет, слишком простая смерть. Ему надо что то изощренней
— И? — спросила она, когда пауза затянулась.
— И я решил этот вопрос, — Введенский усмехнулся. — У меня на Каверина тоже кое-что имелось. Давно собирал, ждал момента и момент настал. Он уволен. С волчьим билетом.
Алена смотрела на него и не верила. Каверина уволили? Просто взяли и вышвырнули? День налаживается все больше и больше. Настроение поднялось.
— Компромат он собрал не обычный, а про вчерашнюю встречу Белова и некого Фархада. — подполковник пристально следил за эмоциями Васнецовой, а потом продолжил. — Наркотики не должны оставаться в Москве. Пусть идут дальше, куда нибудь в Европу.
Он помолчал, давая информации улечься.
— Как вы узнали? — спросила Алена.
— А это уже не твоего ума дело, — отрезал Введенский. — Ты должна отговорить Белова. Направляй его. Мягко, аккуратно, в ту сторону, которая нужна нам.
Алена молчала. В голове крутилось: Каверин уволен. А вот с наркотой проблемки. Вот она как чувствовала, что все по одному месту пойдет. Хотя она сама была не в восторге от предложения таджиков, а значит отговаривать будет от чистого сердца. А не из за приказа.
— И помни, — добавил Введенский, глядя ей прямо в глаза. — Если твои друзья начнут дергаться раньше времени пострадают все. И ты в том числе. Поняла?
— Поняла, — кивнула она.
— Иди. Работай.
Она вышла из кабинета, и только в коридоре позволила себе выдохнуть. Какая цена? Цена полный контроль Введенского над их жизнями. И ее роль в этом контроле.
Она достала телефон, набрала номер Сергея своего помощника. Того самого тихого лейтенанта, который помогал ей с информацией про смерть Орлова. Надёжный, как старый сейф.
— Сергей, привет. Это Васнецова. Мне нужно, чтобы ты пробил кое-что. Каверин. Его уволили из МВД. Узнай, что там случилось. И главное кто за этим стоит. Официально.
— Сделаю, Алена Евгеньевна.
Она отключилась и пошла к выходу. В голове уже выстраивался новый план. Если Введенский убрал Каверина, значит, у него действительно серьезные виды на бригаду. И теперь она должна быть еще осторожнее. Ещё внимательнее. Ещё хитрее.
Сказать Сашке? Нет. Пока нельзя. Если они узнают, что за ними стоит такая фигура, начнут дергаться. А дерганье сейчас это смерть.
***
Девушка спешно шла по мраморным коридорам. Руки тряслись, не от страха, а от… да хрен знает от чего, она сама не понимала. Может, от адреналина, который схлынул после разговора с Введенским. Может, от того, что сказал ей Введенский. А может, просто от усталости - накопилось за этот год так, что уже не продохнуть.
Она вышла из здания, и декабрьский мороз ударил в лицо, обжигая легкие. На улице уже стемнело, фонари горели тускло, экономя электричество, как и весь последний год. Москва замерла в предновогоднем оцепенении, но сегодня было что-то другое. В воздухе висело напряжение, которое Алена чувствовала каждой клеткой.
Она достала телефон, набрала Сашу. Трубку взяли не сразу, гудки тянулись бесконечно.
— Саш, — выдохнула она, когда на том конце ответили. — Ты где?
— Дома. А что?
— Ты телевизор смотрел?
Пауза. Потом его голос настороженный, собранный:
— Нет. А что случилось?
Алена глубоко вдохнула морозный воздух, пытаясь собраться с мыслями. Как сказать такое? Как вообще такие вещи говорят?
— Горбачева скинули, Саш. Сегодня, пару часов назад. Он по телеку выступал, сказал, что уходит. Все, — она сглотнула ком в горле. — союза больше нет.
В трубке повисла тяжелая тишина. Алена слышала только шум ветра и далекий гул машин. Потом глухой голос Белого:
— Ты серьезно?
— Абсолютно. Введенский только что сказал. В Кремле уже флаг спустили, наш, советский. Вместо него теперь триколор.
— Твою мать... — выдохнул Саша. И замолчал.
Алена стояла на морозе, чувствуя, как холод пробирается под шубу, но не могла пошевелиться. Она думала о том, что это значит. Для страны, для них, для нее лично. Она давала присягу Советскому Союзу, а теперь этого Союза нет. Есть какая-то Российская Федерация, новый флаг, новые правила. И старые враги.
— Вась, — голос Саши вернул её в реальность. — Че делать?
— Не знаю, — честно ответила она. — Не знаю, Саш. Я вообще ни хрена не знаю сегодня. Введенский сказал, что это только начало. Что теперь все меняется.
— А что именно меняется?
— Вообще все, — она усмехнулась горько. — Власть, законы, крыши. Теперь будут новые игры, новые люди. И нам надо быть готовыми ко всему.
В трубке снова повисла тишина.
— Ладно, — сказал наконец Саша. — Ты где сейчас?
— У Лубянки. Выхожу.
— Езжай домой, мы скоро подъедем. Надо перетереть все это.
— Хорошо.
Она отключилась и еще минуту стояла, глядя на серое здание за спиной. Лубянка. Место, где она служила стране, которой больше нет. Ирония судьбы, блять.
Алена села в машину, завела мотор, включила печку на полную. Руки все еще тряслись. Она посмотрела на свои ладони красивые, ухоженные, с идеальным маникюром. И подумала, сколько всего эти руки держали за последний год. Пистолет, документы, его руку, сердце, которое все еще билось, несмотря ни на что.
— Ну что, Васнецова, — сказала она себе в зеркало заднего вида. — Дожили.
Из зеркала на нее смотрели усталые глаза. Но в них был тот самый огонь, который не давал ей сломаться. Она включила передачу и выехала со стоянки.
Ночная Москва плыла за окном, темная, холодная, но живая. Алена думала о том, что страна, в которой она родилась, которой клялась служить, которой отдала лучшие годы, этой страны больше нет. И завтра начнётся что-то новое. Что-то, чего она пока не понимала.
Она нажала на газ, и машина рванула в ночь. Домой. К своим.