Глава десятая
Ты уходишь так рано и приходишь так поздно домой.
Я скучаю целый день, я смотрю во двор в окно.
Я хотел бы все время быть только с тобой.
Но пока я без тебя. И в душе моей темно.
Любовь — это не шутка. Ты знаешь, я не шучу.
"Любовь - это не шутка" Кино
А
лена человек сама по себе интересный. Со своими тараканами в голове. Вот например взять любую ситуацию. Васнецова - человек план, стратег. У нее все в жизни по полочкам разложено, книжечка к книжечке. И не дай бог хоть одна эта чертова книга упадет. Это будет не просто паника, а истерика вселенского масштаба. Если что то идёт не так, вы всегда это сможете понять посмотря на Алену. Но есть и плюс от этого всего, Васнецова быстро перестраивается, создает новый план и начинает жить по нему. И вот это все ей досталось от матери. А вот чрезмерная эмоциональность и вспыльчивость, явные гены отца. Алена по натуре своей истеричка с маской полного спокойствия.
Серьёзно. В её планы последний год не входило ни хрена. Смерть Орлова? Не входила, хотя кто ж ее спрашивал. Отъезд Нади с Наташей? Ну вообще мимо кассы, спасибо, жизнь, удружила. Гребанный Холмогоров со своим внезапным появлением в ее жизни - ну вот вообще ни разу не входил. Хотя где-то там, на подкорках сознания, теплилось маленькое ответвление: «а если когда-нибудь, может быть, чисто теоретически...» Но не так, блин. Не посреди всего этого кошмара, не когда у нее крыша едет от всего сразу.
Тишина после взрыва звенела так, что хотелось заткнуть уши и заорать. Алена смотрела на черный дым и стекла на асфальте, и внутри нее что-то рушилось. Не просто паника, а именно то, чего она боялась больше всего: жизнь выскользнула из-под контроля окончательно и бесповоротно.
Книжечки падают, Васнецова. Одна за другой. С твоих идеальных полочек.
Она чувствовала, как внутри закипает та самая истерика, которую она так тщательно прятала под маской спокойствия. Руки дрожали. Хотелось кричать, бить стены, рвать на себе волосы и орать благим матом на всю Москву. Но нельзя. Сейчас нельзя, блять.
— Алёна! — Тома вцепилась в её руку мёртвой хваткой. — Ты куда?
Алена уже скидывала туфли. К черту каблуки. К чёрту всё. Она сунула их Томе вместе с пальто, не глядя, не думая. Ноги коснулись холодного асфальта, и это привело в чувство ровно настолько, чтобы сделать первый шаг.
— Жди здесь, — бросила она на ходу.
— Алёна, туда нельзя! Там же...
Но она уже влетела в подъезд.
Нельзя? Серьезно? Там мои ребята!
Лестница встретила ее запахом гари, пыли и чего-то ещё: противного, химического, отчего першило в горле и слезились глаза. Она бежала вверх, перепрыгивая через ступеньки, цепляясь руками за перила, сдирая кожу в хлам. Сердце колотилось где-то в горле, мысли обгоняли друг друга.
Второй этаж. Третий. Пятый. Ноги гудели, легкие разрывались, но она не останавливалась.
На восьмом этаже она услышала шум, крики, ругань. Знакомые голоса, которые она узнала бы из тысячи.
— Сука, я убью тебя!
— Да иди ты!
О, знакомые лица.
Она вылетела на лестничную площадку и замерла.
Саша и Витька катались по полу, вцепившись друг в друга. Саша сидел на Пчелкине сверху нанося удары, Витька сжимал кулаки, пытаясь ответить. Рядом Космос и Фил с трудом растаскивали их, матерясь на чем свет стоит.
— Пусти меня! — орал Саша. — Я убью его на хер!
— Ты не понимаешь! — Витька вырывался из рук Белова. — Саня, да послушай ты, ебанный в рот!
— Это ты! Ты знал, сука!
— Да нихрена я не знал!
— Заткнитесь оба! — рявкнул Космос, вклиниваясь между ними. — Не время, идиоты!
Алена рванула к ним, не чувствуя ног. Влетела в гущу, расталкивая их, не разбирая, кто свой, кто чужой.
— Прекратите! — заорала она так, что заложило уши. — Вы с ума сошли? Где Оля, мать вашу?
Саша замер. Его глаза, бешеные, налитые кровью, вдруг прояснились. Он посмотрел на неё так, будто только что увидел.
— Оля... — выдохнул он. — Она... она там осталась.
— Где?— Алена схватила его за грудки, встряхнула. — Где она, блять?
— Наверху, я ее прикрыл, потом вниз побежал, а она...
— Идиоты, — выплюнула Алена, оттолкнула его и рванула дальше вверх.
Ноги горели, легкие разрывались, но она бежала. Девятый, десятый, одиннадцатый - цифры мелькали перед глазами, сливаясь в одно пятно.
Дыши, Васнецова. Дыши. Ты всё равно не умеешь умирать. Ты умеешь только строить планы и смотреть, как они рушатся к чертовой матери!
На этаже она была через пару секунд. Глазами ища сто тридцать пятую квартиру, причину взрыва и главное Ольгу. Очередная книжка падает, а паника нарастает и нарастает. А что делать Алена не понимает. Она ни черта не понимает сейчас.
— Оля! - Васнецова крикнула, продолжая искать глазами девушку. — Оля, где ты?
Сбоку послышался кашель, повернув голову Алена заметила белое пятно. Свадебное платье было испорчено, а жаль красивое было. Три месяца ткань с фасоном выбирали, а потом у швеи херову тучу времени провели.
Алена рывком кинулась к новоиспеченной Беловой и подняла ее.
— Ты как? Ранена? Болит что то? — Васнецова уже осматривала ее на наличие ран, осколков или любой другой хрени. Руки дрожали, но она заставляла быть себя собранной. Паника потом.
— Ален, где Саша?
Вот женщина. Чуть не подорвалась, а все равно о мужике своем думает. В этом Васнецова ее ну вообще не понимала. Хотя, если честно, была такой же. Признаваться не хотела, что сама бы о своем гребанном Холмогорове так же спрашивала.
— Жив твой Саша и уже кулаки размял. Внизу с Пчелой выяснял отношения, герои хреновы.
Оля хотела было продолжить, но вдруг на лестнице послышались шаги. Тяжелые, глухие, отдающиеся эхом по задымленной лестнице. На этаже появились Фил и Кос. Валера метнулся к Ольге, забирая ее из рук Алены и идя к лестнице.
Вот теперь Алена выдохнула окончательно. Все живы и почти здоровы. Правда нервные клетки, потраченные сегодня, ей никто не вернет. Вот это обидно конечно.
Васнецова осела на пол, подбирая ноги к себе и обхватывая их руками.
Вдох, выдох. Вдох, выдох. Соберись, Васнецова!
Рядом сел Холмогоров. Она чувствовала его дыхание. Такое же тяжелое как у нее, сбитое. Романтика, не иначе. Сидят здесь все чумазые, задыхаются от дыма. Ну прям сцена из любовного романа! Сейчас он еще скажет что нибудь про то, как у нее глаза горят. Ага, горят, от взрыва и дикого желания кого нибудь прибить.
Холмогоров перевел взгляд на ноги девушки и чуть ли не подскочил.
— Ты чего это без туфлей? — Он прям недоумевал.
Нет, а как он себе представляет. Васнецова значит, героиня такая, в шпильках бежит на одиннадцатый этаж спасать принцессу от взрыва. Хорошо если просто каблук бы сломала, а вот могла ведь и ногу. Она же тоже не дура. Скинула их нахрен еще внизу. Но ногу все равно порезала.
— Кос, что за тупой вопрос, а? Я как по твоему на шпильках побегу, скажи мне.
До Космоса явно не доходило. Нет, а какого хрена она вообще тут делает. Вот до него только щас и доперло.
— Героиня хренова. — Он усмехнулся. — Давай, щас как в детстве, на руках понесу.
— Холмогоров, я тебе руки… — Алена даже не успела договорить, что она сделает с его руками, как Космос поднял ее и пошел в сторону лестницы. Несет как принцессу. Поменялись ролями - теперь он благородный герой, а она бедная и несчастная.
— Космос, я тебе сказала, поставь меня.
Да где это видано, чтобы какой то Холмогоров спасал саму Васнецову. Она вам не просто какая то баба, она вообще то офицер КГБ! Ну это определенно беспредел.
— Обязательно, — усмехнулся он. — Как только мы до машины спустимся. Я на тебя твои эти копыта одену и делай что хочешь. Хоть пляши.
— Вот мне делать нечего. — фыркнула Алена, но в голосе уже не было злости. А только сплошная усталость.
Она прикрыла глаза и уткнулась носом куда-то ему в шею. Просто чтобы не видеть этот черный дым, эти стекла на асфальте, эту жизнь, которая снова пошла по жопе. Космос пах дымом, потом и еще чем-то родным, от чего хотелось не думать, не планировать, не спасать никого - просто сидеть так вечно.
Но вечно не получится. У нее нога кровоточит, у него, наверное, тоже руки в хлам после того, как Сашку с Витькой растаскивал. И где-то там, внизу, ждут остальные. Надо спускаться. Надо что-то решать. Надо строить новый план.
— Космос, — тихо сказала она.
— Что?
— Я сама могу идти, потерплю.
А иначе Васнецова не могла. Только вот когда чаша эмоций переполняется, тогда плохо становится не только ей. Очередное доказательство ее вспыльчивого характера. Нет, она конечно долго могла терпеть. Алена человек очень терпеливый, не всегда правда в хорошем плане. Но терпит много, даже чересчур. Каждый раз сама себе говорит, что это ну точно в последний раз. Только этот последний раз длится примерно столько же, сколько и ее жизнь. Проще говоря, терпила наша Аленка. А вот все равно не промах, ну ни в каком месте.
— Я знаю, что можешь, — ответил он, даже не сбавляя шага. — Но я понесу.
— Упрямый, блин.
— У тебя научился. — Космос усмехнулся. А ведь не врал, всегда поражался ее упрямству. Всегда все по своему делает и никого не слушает, ну почти. Советы Светланы Алексеевны всегда стоят выше, чем ее характер. И это факт, который знают вообще все.
Они спускались в тишине, нарушаемой только звуками шагов.
На втором этаже к ним присоединились Саша с Ольгой. Ольга шла сама, но держалась за стену, бледная как мел. Саша поддерживал её под руку и выглядел так, будто готов был убить любого, кто подойдет ближе чем на метр.
— Живые? — спросил он.
— Ага, — кивнул Космос. — Вы как?
— Нормально, — буркнул Саша. — Витька где?
— Внизу. С Филом.
— Пусть сидит там, — жестко сказал Саша. — Я с ним потом поговорю.
— Поговоришь, — вмешалась Алена. — Только без кулаков, ладно? У нас и так сегодня день не задался.
Саша ничего не ответил, только сжал челюсть так, что желваки заходили.
Алена Сашу уважала. Импонировал он ей всегда очень сильно. Саша человек принципов, своих моральных устоев, со своим стержнем. Васнецова таких уважала. Помечала, грубо говоря, знаком качества. Не потому что он был главным, не потому что за ним шли. А потому что он никогда не предавал. Никого. Ни при каких обстоятельствах.
Они познакомились в первом классе. Саша сидел на первой парте, серьезный, как маленький старичок, и смотрел на учительницу так, будто уже тогда знал о жизни больше, чем все они вместе взятые. Алена тогда подумала: «Зазнайка». А потом увидела, как он заступился за Витьку, когда того ребята зажали в углу. Саша был меньше, слабее, но стоял насмерть. И Алена поняла: это свой.
С годами это чувство только крепло. Саша никогда не лез в душу, не задавал лишних вопросов, но всегда был рядом. Когда у Алены умер отец, он просто пришел и сел на лавочку у подъезда. Молча. Просидел час, потом встал и ушел. Алена тогда не сказала ни слова, но запомнила навсегда.
В их компании Саша был тем самым стержнем, вокруг которого все держалось. Не потому что командовал, он вообще редко повышал голос. Просто если Саша сказал, значит, так и будет. Если Саша пообещал, сделает. Если Саша за кого-то впрягся - хоть земля рухнет, но он доведет до конца.
Алена видела в нем то, чего не хватало многим вокруг. Цельность. Не пафосную, не показную, а настоящую, внутреннюю. Он мог ошибаться, мог принимать не те решения, но никогда не врал себе. И другим тоже. С ним было безопасно. Не в смысле физической безопасности, вокруг них обоих эта безопасность была понятием относительным. А в смысле человеческом. Зная Сашу, можно было не гадать: что у него в голове, не ждать подвоха, не просчитывать на три хода вперед. Он был предсказуемый. Свой.
И когда рвануло в высотке, Алена бежала наверх в первую очередь не за Ольгой. Она бежала за Сашей. За человеком, которого уважала и очень сильно. За тем, кто был для нее мерилом. Знаком качества.
Потому что такие, как Саша Белов, на вес золота. И Алена это знала лучше, чем кто-либо.
Они вышли на улицу. Холодный воздух ударил в лицо, и Алена глубоко вдохнула, пытаясь вытряхнуть из лёгких гарь. У подъезда стояли две машины - линкольн Космоса и мерс Фила. Тома уже бежала к ним, сжимая в руках ее злополучные туфли.
— Алёна! Ты жива! — Тома чуть не плакала. — Я так испугалась, там этот взрыв, а ты побежала...
— Жива, жива, — Алена попыталась улыбнуться. — Ты то как?
— Нормально, — Тома как то виновато потупила взгляд, как будто это по ее вине Алена теперь хромать будет еще неделю точно.
Томка хорошая, и как подруга, и как жена. Они практически не общались, только когда Валера ее приводил в их компанию. Но Филатова вызывала полное доверие. Человек с добрым сердцем и душой, прям как у Фила.
Космос аккуратно опустил ее на лавочку у подъезда. Алена натянула туфли, поморщившись от боли в порезанной ноге. Ничего, заживет.
— В машину давайте, — скомандовал Кос. — Встречаемся у меня. Там разберемся.
— А милиция? — спросила Тома.
— А что менты? — отозвалась Алена. — С ними вопрос решаемый.
Конечно решаемый, когда тут старший лейтенант сидит. Васнецовой, вот честное слово, надоело все решать. У них как что, так сразу «Васька, а мы вот тут проебались. Помоги по братски». И она поможет, потому что от части ради них пошла в ментовку служить. Жалеет? Возможно. Уйдет ли со службы? Нет конечно, а кто жопу болванов этих прикрывать будет.
Они загрузились в машины. Алена снова оказалась в уже родном Линкольне, в том самом, на котором они всей гурьбой катались по Москве всего пару лет назад, орали песни и были счастливыми. Космос за рулем, Пчела спереди. Саша с Ольгой и Томой поехали с Филом на его.
— А лимузин? — спросила Тома, прежде чем захлопнуть дверцу.
— Пацаны отвезут, — ответил Фил. — Не переживай.
Алена хмыкнула. Пацаны. Ну да, сейчас эти пацаны в бабочках и с бутылками шампанского будут аккуратно парковать свадебный лимузин где-нибудь в гараже, честно дожидаясь, пока хозяева разберутся с делами. Идеальная картинка.
— Машину поцарапаете, придушу! — Алена крикнула молодым парням. В шутку конечно.
— Алена Евгеньевна, ваша машина будет доставлена в целости и сохранности!
Хорошие парни и чего их в криминал занесло.
Машина тронулась. Алена откинулась на сиденье, прикрыла глаза. В голове уже выстраивался новый план. Кто мог знать про квартиру. Кто мог заложить взрывчатку. Как искать. Как мстить. Книжечки снова падали, но она уже собирала их заново. Потому что без плана никак. Потому что иначе крыша поедет окончательно. А у нее крыша и так покосившаяся, как у сарая старого. Идеальное сравнение и не поспоришь.
— Вась, — тихо сказал Космос, не оборачиваясь.
— М?
— Ты как вообще?
— Жива, — ответила она. — План придумываю.
— Уже?
— А ты думал, я буду сидеть и плакать?
— Ну, мало ли, — усмехнулся он. — Ты же у нас истеричка
— Холмогоров, ты сейчас договоришься.
Руки прямо чесались влепить ему подзатыльник. Крепкий такой, отцовский. Чтоб всякую чушь не нес.
— Молчу-молчу.
Пчела, сидевший спереди, вдруг подал голос:
— Вась, это, я ни в чем не виноват.
— Чего? — Алена открыла глаза.
— Сашка сказал ну, что я мог знать. А я не знал, Вась. Честно.
— Вить, заткнись, — устало сказала Алена. — Ты тут вообще ни при чем. Это кто-то из своих, да. Но не ты. Сашка сам дурак, что на тебя попер. Разберемся.
— А если не разберемся? — тихо спросил Пчела.
— У вас выбора нет, ироды. Найдем мы эту мразь.
Машина мягко покачивалась на ухабах, за окном проплывали темные улицы, редкие фонари выхватывали из темноты мокрый асфальт. Алена смотрела в одну точку, но мысли уже работали на опережение. Квартира. Кто знал. Кто мог быть в курсе, что они туда поедут после свадьбы. Кто из своих, а это точно кто-то из своих, мог сдать адрес.
Либо же кто то из врагов. Хотя это вариант спорный, Сашка старался вести дела так, чтобы врагов у него не было. Вот, что называется школа Орлова.
Список в голове выстраивался сам собой, как по учебнику оперативной работы. Круг подозреваемых, мотивы, возможности, алиби. Все по полочкам, книжечка к книжечке, мать её.
— Вась, — выдернул её из размышлений голос Пчёлы. — Ты чего молчишь?
— Думаю, — коротко ответила она.
— О чем?
— О том, как буду этому уроду лично яйца отрывать, когда мы его найдем.
Пчела хмыкнул, но как-то нервно. Космос покосился в зеркало заднего вида, но промолчал.
— Вить, — добавила Алена уже мягче. — Ты реально не парься. Сашка отойдет. Не сегодня так завтра поговорите по-человечески. Он просто с катушек слетел от страха. Сам посмотри, у него жену чуть не убили. Это ж для него...
— Да понимаю я, — перебил Витя. — Я б на его месте тоже, наверное, бесился. Но он на меня попер, Вась. С кулаками. А я ему кто? Я ему брат.
— Вот именно что брат, — отрезала Алена. — Братья и ссорятся, и мирятся. Разберетесь, а сейчас не дергайся.
Она снова закрыла глаза. В голове продолжал крутиться список. Кто-то из московских? Из тех, с кем делили рынок? Или из своих, кто давно зуб точит? Вариантов до хрена, а времени мало.
— Кос, — позвала она.
— М?
— Ты с Кабаном завтра свяжись. Пусть по своим каналам пробьет, кто в последнее время интересовался Сашиными делами. И про квартиру эту, откуда ноги растут.
— Сделаю.
— И парней поставь. На всякий случай. Если это война, нам надо быть готовыми.
— Уже, — коротко ответил Космос. — Фил людей разослал, пока мы тут ехали.
Алена хмыкнула. Молодец Фил. Надежный, как танк.
Машина свернула в сторону высотки. Знакомый дом, двор и подъезд. Здесь жил Космос всю свою жизнь. А еще сюда они часто ходили после школы посидеть, поболтать, да фильмы на кассете посмотреть. Юрий Ростиславович всегда был им рад, особенно Надьке, та ему крестницей приходилась. Дружба была у него с Орловым, долгая и крепкая.
В квартиру зашли только шестеро. Томку Валера отвез домой со словами «Это наши дела». Алена щас бы все что угодно отдала, чтобы не разбираться с этим дерьмом. Но в очередной раз никто ее не спрашивал, поэтому она покорно сидела в до боли знакомой гостиной и ждала любезно предложенного чая.
Гостиная не изменилась. Те же тяжелые шторы, те же книжные стеллажи во всю стену - астрофизика, математика, какие-то потрепанные томики фантастики, которые Космос таскал читать тайком от отца. Тот самый диван, на котором они вшестером помещались, когда смотрели «Гостью из будущего» и грызли принесенные Надькой сушки.
Юрий Ростиславович встретил их так, будто ничего не случилось. Не задавал вопросов. Только глянул на чумазые лица, на порванное платье Ольги, на разбитую губу Саши и молча ушел на кухню ставить чайник. Алена всегда это в нем уважала - умение не лезть, когда не просят. Ученый. Интеллигент. Но при этом свой до мозга костей.
Она помнила, как в девятом классе они с Надькой поссорились - дико, до визга, до битья посуды. Надя ушла к Космосу, потому что больше некуда было. Алена тогда ревновала - не к Космосу, а к тому, что у Орловой есть еще один дом, где ее примут. Юрий Ростиславович приютил, напоил чаем с медом, а наутро позвонил Сергею и сказал: «Все нормально, у меня». Без упреков, без расспросов. Просто принял.
А еще Алена помнила, как после смерти Орлова она приехала сюда, сама не зная зачем. Просто ноги принесли. Юрий Ростиславович открыл дверь, посмотрел на нее и ничего не спросил. Только кивнул и налил коньяка. Они сидели молча часа два, а потом он сказал: «Сергей был хорошим человеком. Не потому что правильным. А потому что своих не бросал. Ты на него похожа, Алена. Смотри не сломайся».
Она тогда не поняла, что он имел в виду. Сейчас, начинает понимать.
Она сидела в кресле, поджав под себя раненую ногу, и наблюдала за ребятами. Саша устроился на подлокотнике кресла, где сидела Ольга, и держал ее за руку так, будто боялся, что она растворится. Ольга прижалась к нему, бледная, с темными кругами под глазами, но живая - это главное. Саша смотрел куда-то в стену, и Алена видела, как у него ходуном ходят желваки. Он уже просчитывал варианты. Как и она.
Пчела замер у окна, спиной ко всем. Курил в форточку, хотя Юрий Ростиславович этого не любил, но сегодня, наверное, сделает исключение. Плечи у Вити были напряжены, и Алена знала это выражение - он сейчас где-то там, в своей голове, перебирает обиды, пытается понять, кто прав, кто виноват, и как теперь с Сашкой разговаривать. Хреново ему. И ей хреново. Всем хреново.
Фил сидел на диване, развалившись, но в этой расслабленности чувствовалась сталь. Он всегда был таким - спокойным, пока не надо встать и сделать. Сейчас он ждал. Ждал, когда кто-то скажет, что делать дальше. Потому что Фил - исполнитель. Надежный, но без приказов не двигается.
Космос был на кухне, помогал отцу с чаем. Алена слышала звяканье чашек, шум воды, приглушённые голоса. И этот обычный, бытовой звук успокаивал больше, чем любые слова.
Она обвела взглядом гостиную. Сколько раз они тут собирались? В школе - после контрольных, после уроков, после того как Космос получал от отца за очередную двойку. Сидели на этом диване, ели бутерброды, которые Юрий Ростиславович нарезал огромными ломтями, и спорили о музыке, о фильмах, о том, кем станут, когда вырастут. Саша хотел вулканы изучать. Надька крутить деньгами. Космос мечтал о своем бизнесе, Пчела о красивой жизни. Фил молчал и улыбался. А она хотела справедливости. Глупая.
Теперь они здесь - взрослые, чумазые, с обгоревшими планами и разбитыми жизнями. Саша дергается от каждого шороха, Пчела молчит и злится, Фил ждет приказов, Космос гремит чашками на кухне. А она сидит в кресле и пытается придумать, как вытащить их всех из этого дерьма.
Из кухни потянуло мятой и лимоном. Юрий Ростиславович нес поднос с чашками - старый, с выцветшими розами по бокам. Таким же пользовались, когда она была мелкой. Алена поймала себя на мысли, что этот человек - единственный взрослый в их жизни, кто не умер, не уехал и не сошел с ума. И от этого становилось чуточку теплее.
Она приняла чашку, обхватила ее ладонями, чувствуя жар. Хорошо, тепло, почти как в детстве.
Только в детстве не было взрывов. И крови. И этого липкого страха за каждого в этой комнате.
Следом за Юрием Ростиславовичем зашел Холмогоров младший. В мантии и шапке ученого - настоящей, черной, с кисточкой, которая смешно болталась где-то у уха. Поверх все той же помятой рубашки, в которой он ползал по задымленной лестнице и тащил ее на руках. Зрелище было то еще.
— Раз вы все такие тупые, — Космос картинно поправил шапку, которая тут же съехала набок, — то Космос Юрьевич Холмогоров, уже все за вас решил.
— Сейчас же сними. — Юрий Ростиславович как обычно прищучил сына. Алена любила смотреть на их перепалки, Космос выглядел в них как маленький мальчик, которого отчитывают за очередную двойку. А ей с этого было ну очень смешно.
— Пап, я думаю… — Холмогоров младший нахмурился и демонстративно задрал голову выше. Выглядел он как актер дешевой комедии.
— Интересно о чем? — старший усмехнулся и покинул комнату. Ну вот теперь Алена не выдержала. Смеялась она сильно и для сегодняшнего дня даже неуместно. Но эта картина вызвала дикий восторг и сдерживаться она больше не могла, а ж чуть со стула не упала.
Видели бы вы эту картину. Все сидят напряженные, злые, серьезные. А Васнецова чуть ли не умирает со смеху. Фил глядя на подругу усмехнулся, смех он точно сдерживает. Валера может парень и серьезный, но с Васькой посмеяться с Космоса они любили. Только щас это не к месту.
Алена смотрела на Космоса - нелепого, чумазого, в дурацкой мантии и думала о том, что, наверное, именно так выглядит счастье. Не в документах или погонах и не в вечных разборках. А вот в этом дурацком смехе посреди ночного кошмара, в его ухмылке, в том, что все живы и сидят в этой старой гостиной, где пахнет мятой, лимоном и детством.
Космос поймал её взгляд и подмигнул.
— Нравится?
— Идиот, — выдохнула она, но улыбка все еще гуляла по губам. — Безнадежный.
— Зато твой.
Она закатила глаза, но ничего не ответила. Фактически ее он не был, теоретически уже был, а логически она все еще боялась. Да и вообще, не о том думать надо. У них тут каждый день как на минном поле, в прямом смысле.
— Вот кто это мог быть? — Космос снял шапку и уселся к Саше. Молодоженам выделили комнату, чтобы они могли переночевать спокойно и утром решить куда им ехать, так что пока они тут решали кто же говнюк, Ольга ушла в опочивальню и видела уже десятый сон. Ну по крайней мере Алена на это сильно надеялась, хотя после такой бомбезной свадьбы, уснуть будет крайне тяжело.
— Это точно кто из своих. — Холмогоров продолжил и взгляды парней направились в сторону Вити.
— Че пялитесь?
Обвинить лучшего друга, которого они считают братом. Низко. Для Васнецовой край неуважения. Так что улыбка слишком резко пропала с ее лица, а брови свелись к переносице.
— Вы серьезно на него думаете? — Алена недоумевала, хотя это еще мягко сказано. — Друга обвинить хотите?
Саша дернул плечом, не глядя на Пчелу. Космос молчал, опустив глаза. Фил только вздохнул тяжело, и этот вздох сказал больше любых слов.
Алена смотрела на них и не верила. Не могла поверить. Эти люди, которые прошли огонь и воду, которые друг за друга в огонь готовы были и сейчас сидят и переглядываются, как будто Витька реально мог.
— Вы охренели? — она подалась вперед, забыв про больную ногу. — Совсем уже? Это Витька! Вы с ним с первого класса! Он для вас кого угодно порвет, а вы на него пальцем тыкаете?
— Вась, а кто тогда? — Космос поднял на нее глаза, и в них была не злость, а усталость. — Кто знал про квартиру, кроме нас? Кто в курсе был, что мы туда поедем?
— Да кто угодно! — Алена рубанула воздух рукой. — Там на свадьбе пол-Москвы гуляло! Кто-то проболтался, кто-то услышал, кто-то просек, что вы туда попретесь после ресторана. Это не Витька, идиоты!
Пчела молчал, вцепившись в подоконник так, что костяшки побелели. Алена видела, как у него дергается скула, он сдерживался, чтобы не встрять, не начать оправдываться. Потому что настоящий мужик не оправдывается. Настоящий мужик молчит, когда его обвиняют, и ждет, пока остальные сами допрут.
— Вы помните восемьдесят девятый? — вдруг тихо спросила Алена. — Помните, что мы тогда делали?
Саша нахмурился, Космос поднял бровь. Фил чуть подался вперед.
— На Воробьевых горах, — продолжила она. — После того как Белого подстрелили. Мы туда поперлись всей толпой. А ты Саш, сам сказал, что мы обязаны поклясться.
1989 года. Воробьевы горы.
Ночь была теплой, душной, пахло рекой и цветущими липами. Москва раскинулась внизу огнями, красивая, недосягаемая, чужая. Они стояли у парапете вшестером, только привычных улыбок не было. Была только давящая тишина, она проникала в самое нутро, истязала.
— Спасибо вам ребят, я вас никогда не забуду. — еле выдавил Саша, говорить больно.
— Ты че несешь, Сань! — Космос вспылил, как обычно.
— Клянусь, что я никого из вас никогда не оставлю в беде. — Белов не слушал, он монотонно, с особой для себя важностью произносил фразу за фразой.
— Саш, прекрати. Ты ж не помирать собрался. — Валера поддерживал друга под руку, а другой рукой зажимал его кровоточащую рану.
— Клянусь, всем что у меня осталось. — Саша не умолкал. — Клянусь, что никогда не пожалею о том в чем щас клянусь.
Васнецова была в прострации. Какие клятвы, он тут щас откинется к чертовой матери и никакие клятвы ему не помогут. Господи, что за год.
— Клянусь, что никогда не откажусь от своих слов. Клянусь. — Саша обвел их взглядом.
— Клянусь. — Валера вытянул руку вперед.
— Клянусь. — Надя с неподдельной гордостью повторила за друзьями, будто дает необычную дружескую клятву. Хотя она была и впрямь необычной.
— Клянусь. — Пчела..
— Клянусь. — Космос с Аленой одновременно произнесли заветное слово.
Саша накрыл их руки своей.
Они дали клятву. Практически на крови, ведь ее в этот момент было много. Их клятва, с того дня и до их последнего.
Настоящее
Тишина повисла в гостиной тяжелая, как бетонная плита. Саша опустил голову. Космос сжал челюсть. Фил продолжал смотрел в пол.
Пчела так и стоял у окна, не оборачиваясь. Но Алена видела, как у него дрогнули плечи.
— Это не Витька, — сказала она уже тише. — Я вам голову даю на отсечение. Он, если бы знал что-то, первым бы прибежал и сказал. Потому что он свой. Потому что он наш брат.
Саша поднял голову. Посмотрел на Пчелу долгим взглядом. Потом перевел его на Алену.
— Вась, мы не...
— Вы да, — перебила она. — Вы именно это и сделали. А теперь думайте дальше. Но без меня. Потому что если вы еще раз хоть в мыслях обвините кого то из наших, меня вы больше не увидите.
Космос вздохнул, потер лицо ладонями.
— Ладно, — сказал он устало. — Ладно, Вась. Мы поняли.
— Поняли они, — фыркнула Алена. — Только вы бы не меня понимали, а себя. Вить, иди сюда.
Пчела обернулся. Глаза у него были красные то ли от дыма, то ли еще от чего. Подошел, встал рядом, глядя в пол.
— Саш, — сказала Алена жестко. — Извинись.
Саша дернулся, хотел что-то сказать, но встретился с ее взглядом и осел.
— Вить, прости, — выдавил он глухо. — Я погорячился.
Пчела кивнул, не поднимая глаз. Сцепил руки в замок.
— А теперь решайте сами. Кто, что и как. — Алена встала и пошла прочь из гостиной, но напоследок бросила. — Кос, я у тебя в комнате посплю. Не в состоянии домой ехать.
Она даже ответа дожидаться не стала и удалилась, оставляя парней наедине. Сейчас отдых и сон. На большее она в данный момент способна не была.
Алена заходит в комнату и сразу выдыхает. Здесь пахнет по-другому. Не дымом, не потом, не той тяжелой, взрослой вонью, которая пропитала гостиную. Здесь пахнет деревом, старыми книгами и ещё чем-то неуловимым, школьным, что ли. Тем, от чего защемило где-то под ребрами.
Она оглядывается. Комната Космоса не менялась, кажется, со времен их выпускного. Та же узкая кровать у стены, тот же письменный стол, заваленный какими-то бумагами, тот же плакат с «Кино» на стене, порванный по краям. Даже шторы те же. Плотные, темно-синие, которые они дергали, когда Надька в прятки играла.
Нога ноет, сил нет вообще. Алена расстегивает пропахшее гарью платье, морщится - в нем сейчас хоть на свалку. Открывает шкаф, почти не глядя, шарит рукой и натыкается на что-то мягкое, старое. Вытаскивает футболку. Большую, серую, с выцветшим принтом какой-то рок-группы. Раза в три больше нее.
— Боже, Холмогоров, ты в этом что, в девятом классе щеголял? — бормочет она, прикладывая футболку к себе.
В ней можно утонуть. Алена стягивает испорченное платье, натягивает его футболку и чувствует, как по телу разливается что-то теплое и совершенно дурацкое. Она в его футболке. В его комнате. После всего, что случилось. Сюр какой-то. Узнала бы об этом Алена из девятого класса, прыгала бы от счастья. Ну или ревела от горя.
Вместо того чтобы сразу рухнуть на кровать, она подходит к комоду. Проводит пальцем по стопке тетрадей - старых, потрепанных, с загнутыми уголками. Берет верхнюю, открывает. Почерк Космоса. Корявый, размашистый, с кучей ошибок, которые она когда-то терпеливо исправляла ручкой.
Из тетради выпадает сложенный в несколько раз листок, пожелтевший по краям. Алена поднимает его, разворачивает и замирает.
Почерк Алены. Круглый, аккуратный, как у самой прилежной ученицы - комсомолки: «А Надя любит Витю». И зачеркнуто.
Дальше Надькин. Красивый такой, с завитками, как у принцессы: «А Алена с Космосом целовалась». И приписка внизу, уже ее: «Не было такого!».
Алена краснеет. Черт. Они это реально писали? На уроках, передавая листок по парте?
Она уже и забыла про это. Интересно сколько таких листочков было? Наверное безмерное количество. И зачем Холмогоров его хранит?
Переписка продолжается. Космос: «Васнецова, сегодня точно поцелуемся». И ее ответ, наискосок: «Холмогоров, я тебя на лопатки положу».
Она смотрит на эту строчку и чувствует, как губы сами собой растягиваются в улыбку. Господи, какие же они были дураки. Двадцать три года, а кажется, что это было в другой жизни.
Она аккуратно держит записку. На тумбочке у кровати замечает фотографию в рамке. Они всем классом, выпускной. Она стоит рядом с Надькой, Космос сзади, положил руки ей на плечи. Все смеются, дурачатся, обнимаются. Никто не знает, что ждёт их впереди.
Так странно. Странные чувства. Вроде это все было каких то четыре года назад, а ощущение как будто это все происходило в другой жизни. Спокойной, умиротворенной. В жизни о которой они все забыли и теперь вряд-ли когда то будут ей жить. Это настораживало, сильно.
— Чего не спишь? — раздается тихий голос от двери.
Алена вздрагивает, резко оборачивается. Космос стоит на пороге, прислонившись плечом к косяку. Смотрит на листок в ее руках, и в его глазах пляшут те самые черти из школьных времен.
— Где ребята? — она пытается сделать голос строгим, но выходит хрипло.
— Сашка с Олей в гостевой спят, а Пчела с Филом по домам разъехались. — Он делает шаг в комнату, еще один. Подходит ближе, заглядывает через плечо. — О, это та самая записка. Я думал, она потерялась.
— У тебя в тетради лежала, — Алена все еще улыбается, хотя внутри что-то щемит. — Четыре года хранил?
— Не специально, — он пожимает плечами, но по глазам видно, специально. Или просто не смог выбросить. Как и она не смогла бы.
Космос забирает у нее листок, пробегает глазами строчки, тихо смеётся.
— Надька тогда на Витьку смотрела, аж искры летели. А он дурак, не замечал.
— Он и сейчас дурак, — вздыхает Алена. — Только теперь замечать что то поздно.
Они молчат. Оба думают об одном и том же. О Надьке, которая сейчас неизвестно где. О той беседке, где они собирались отмечать пятерку по математике. О том, как все повернулось.
Космос возвращает ей листок, касаясь пальцами ее ладони. Задерживает взгляд на последней строчке.
— На лопатки ты меня все таки положила, — говорит он тихо.
— А ты снова встал и дальше дразнил, — парирует она.
— Потому что нравилось, как ты злишься. — Он улыбается. — Щеки краснели, глаза горели. Красиво было.
Алена не знает, что ответить. Она просто смотрит на него. Чумазого, уставшего, с глупой улыбкой, но с тем же самым взглядом, что и в десятом классе.
— Космос, — шепчет она.
— М?
— Иди сюда.
Он делает последний шаг, и она утыкается лицом ему в грудь, прямо в пропахшую дымом рубашку. Он обнимает ее, гладит по голове, и в этом жесте нет ни капли той дурацкой романтики из любовных романов. Есть только усталость, нежность и это странное, щемящее чувство, когда родной человек рядом.
— Ложись спать, Васька, — бормочет он куда-то в макушку.
— Ага, — мычит она в его рубашку. — Только ты тоже ложись. Здесь места полно.
— Кровать узкая, — сомневается он.
— Ложись, Холмогоров. Я тебя не съем.
Он усмехается, но послушно валится рядом. Они лежат на этой дурацкой узкой кровати, тесно прижавшись друг к другу, и в комнате тихо. Только дыхание и стук сердца. То ли его, то ли своего, она уже не разбирает.
Перед глазами всё ещё стоит та записка.
— Кос, — шепчет она в темноту.
— Что, Ален.
— Мы тогда так и не поцеловались. В тот вечер.
Повисает пауза. А потом она чувствует, как его губы касаются ее виска. Легко, невесомо.
— Не страшно, — говорит он. — У нас еще вся жизнь впереди.
Она замирает. Слова повисают в воздухе, тяжелые, значимые. Вся жизнь. Он сказал это так просто, будто это само собой разумеется. Будто у них действительно есть это «впереди».
— Космос, — она поворачивается к нему, пытается разглядеть в темноте его лицо. — Ты чего сейчас сказал?
Он вздыхает. Долго молчит, собираясь с мыслями. А потом говорит - тихо, но так, что каждое слово отдается где-то глубоко внутри.
— Я устал ждать, Алена. Десять лет, считай. Я все ждал, когда ты посмотришь на меня не как на друга, не как на этого придурка Холмогорова, который вечно дразнит тебя. Я ждал, когда ты разрешишь себе. Когда перестанешь бояться.
Она хочет что-то сказать, но он перебивает, осторожно касаясь пальцами ее щеки:
— Не отвечай сейчас, просто послушай. Я хочу, чтобы ты знала. Если ты скажешь да, если ты готова быть со мной по-настоящему, я для тебя все сделаю. Весь мир к ногам положу, честно. Я не умею красиво обещать, но я умею делать. И я сделаю для тебя все.
Пауза. Тишина звенит. Васнецова ненавидит такую тишину. Она заставляет нервничать и паниковать. А эти чувства не только у Алены, а у всех вызывают, ну скажем так, не самые приятные ощущения.
— А если нет? — шепчет Алена, сама не зная, зачем спрашивает.
— Если нет, — он усмехается, но в усмешке этой нет горечи, только усталость. — Если нет, значит, нет. Значит, мы останемся друзьями. Близкими, родными и друзьями. Я перешагну, я смогу. Потому что терять тебя из жизни совсем не хочу. Но и ждать дальше сил больше нет, Ален. Совсем нет.
Он замолкает. И в этой тишине Алена слышит, как бьется ее собственное сердце, так гулко, сильно, будто вырваться хочет.
Она думает о том, сколько всего между ними было. О его руках, которые несли ее по лестнице. О его взгляде, который она ловила на себе все эти годы. О том, как он молча стоял рядом, когда она хоронила отчима. О том, как ждал. Всегда ждал. И на душе стало так паршиво, как будто она предала его этим вечным «надо подождать».
— Кос, — говорит она наконец. — Я боюсь.
— Знаю, — отвечает он просто.
— Я не умею быть, не знаю, с кем-то. У меня всегда план, всегда контроль. А с тобой все это летит к чертям.
— Знаю, — повторяет он.
— И если у нас не получится, если я все испорчу?
— Не испортишь. А если испортишь, будем чинить вместе. Я же сказал, что никуда не денусь.
Алена молчит. Долго, очень долго. А потом делает то, чего не делала никогда. Она сама тянется к нему, сама касается губами его губ. Робко, неуверенно, первый раз в жизни не отвечая, а начиная.
Космос замирает на секунду, а потом отвечает. Осторожно, бережно, будто она самая хрупкая вещь в этом мире.
Когда они отрываются друг от друга, в комнате все так же темно, только за окном сереет рассвет.
— Это да? — спрашивает он хрипло.
— Это да, Холмогоров. — Алена утыкается носом ему в шею. — Только ты теперь с этим миром сам разбирайся. Я, может, и согласилась, но война никуда не делась.
— А мы вместе, — говорит он, обнимая ее крепче. — Значит, и войну вместе переживём.
Она закрывает глаза. Завтра будет новый день. Новая битва. Новые планы, которые снова придётся перекраивать. Но сейчас, сейчас она просто лежит в его объятиях, в его старой футболке, в его комнате. И это правильно. Это единственное правильное, что случилось за последний год.
Где-то на полу осталась лежать та самая записка. «Васнецова, сегодня точно поцелуемся». «Холмогоров, я тебя на лопатки положу».
— Положила ведь, — шепчет она засыпая.
— Ага, — отзывается он. — Молодец.
И тишина. И сон. И покой, впервые за долгое время. И даже планы строить не хочется. И плевать на то, что скажет Введенский. Теперь ведь он рядом, не просто на уровне осознания данного факта. Вот Холмогоров и ты можешь к нему обратиться. Теперь он и физически рядом. Можно обнять, поцеловать, за ручки держаться как дети малые. Так необычно и так приятно. На душе приятно, что она не одна. Не одна будет проблемы решать, не одна со своими тараканами возиться, не одна воевать - грубо говоря. Теперь есть физическая опора. Для Васнецовой это что то неизведанное и притягательное. Что то, что теперь может заставить ее бороться до конца.