Глава девятая
Каждый день ты приходишь домой, когда темно.
Каждый день долго едешь в метро, когда темно.
А она живет в центре всех городов,
И ты хочешь быть рядом,
Но надо ехать домой, уже темно.
Проснись, это любовь,
Смотри, это любовь,
Проснись, это любовь…
“Проснись" Кино
Следующее утро было таким же серым, как и все предыдущие. Дождь, не прекращавшийся всю ночь, к утру сменился мелкой противной моросью, которая затянула окна Лубянки мутной пеленой. Алена приехала на службу с тяжёлой головой — всю ночь она ворочалась, прокручивая в мыслях вчерашний вечер. И ещё — тоску по сёстрам, по той жизни, которая рассыпалась в пепел.
Она прошла через проходную, предъявив пропуск, поднялась на свой этаж. В коридоре было пусто, только где-то вдалеке стучала пишущая машинка да гудел старый кондиционер. И почти сразу её окликнули:
— Васнецова, к подполковнику. Срочно.
Голос секретарши, всегда ровный и бесстрастный, на этот раз показался Алене зловещим предзнаменованием. Сердце упало куда-то вниз, сжалось в тугой, холодный узел. Вызовы к начальству редко сулили что-то хорошее. А в последнее время — особенно. Что ему нужно? Опять будет давить? Требовать новых отчётов?
Она постучала, услышала привычное «Войдите» и шагнула внутрь.
Кабинет встретил её полумраком — шторы были задернуты, только настольная лампа отбрасывала тёплый круг на полированную поверхность стола. И первой деталью, которую она заметила, были два стакана. И початая бутылка коньяка. Хорошего, французского, с золотой этикеткой. Введенский сидел не в своем начальственном кресле, а в кресле для посетителей, в расстегнутом кителе, и вид у него был другой. Не официальный, не давящий. Просто усталый мужчина средних лет, который решил выпить посреди рабочего дня.
— Проходи, садись, — он махнул рукой на стул напротив себя, даже не вставая. — Выпьешь?
Алена села, но от коньяка отказалась, мотнув головой. Она должна была сохранять ясность ума. Что бы ни случилось дальше. Коньяк в девять утра? Это не к добру.
— Как хочешь. — Введенский пожал плечами, налил себе, отпил, закурил. Сквозь сизую пелену дыма он смотрел на неё не как на подчиненную, а как-то иначе. Мягче, что ли.
Он молчал долго, изучая её лицо, будто видел впервые. Потом заговорил — негромко, задумчиво, словно размышляя вслух:
— Не люблю я это время года, Васнецова. Осень. Всё умирает, тянется к земле. Дожди эти бесконечные. Люди становятся злее, что ли. Или просто усталыми.
Алена молчала, не понимая, куда он клонит. Он никогда не говорил со мной о погоде. Никогда.
— Знаешь, я ведь с твоей матерью учился, — вдруг сказал он, глядя куда-то в сторону, в тёмный угол кабинета. — На юридическом. В МГУ. Мы на первом курсе в одну группу попали. Она тогда с косичками ходила, серьёзная такая, всё время в библиотеке пропадала. Лучшая на курсе была. По уголовному праву — просто гений. Преподаватели пророчили ей большое будущее.
Алена замерла. Это было неожиданно. Совершенно. Она смотрела на него и не верила своим ушам.
— Простите, Игорь Леонидович, — осторожно сказала она. — Вы правда учились с моей матерью?
— Правда, — кивнул он, затягиваясь сигаретой. — Светлана Кравцева. Красивая, умная. Мы даже дружили немного. В одной компании тусовались, на семинарах вместе выступали. Потом жизнь развела. Я пошёл в систему, она… ну, ты знаешь.
Он помолчал, затушил сигарету, тут же закурил новую. Руки его чуть заметно дрожали.
— Я всегда за ней наблюдал. Издалека. Гордился, когда ты в академию поступила. Думал, пойдешь по правильному пути.
Алена молчала, переваривая услышанное. В голове крутились сотни вопросов, но она не решалась их задать.
— Игорь Леонидович, — начала она осторожно, — я не знала. Мама никогда не рассказывала.
— А чему рассказывать? — он усмехнулся. — Были молодыми. У каждого своя дорога. Но я всегда считал, что она заслуживает лучшего, чем вышло. Двух мужей потеряла. Падчерицы в бегах. Тяжёлая судьба.
Алена почувствовала, как к горлу подступает ком. Он знает про Надю? Это было опасно. Очень опасно.
— Вы про Надю с Наташей? — спросила она прямо, глядя ему в глаза.
— Про неё, — кивнул Введенский. — Я много чего знаю, Алёна. Могу называть тебя по имени?
— Да, конечно, — ответила она, чувствуя, как холодеют пальцы.
— Я не просто так тебя сюда взял, Алёна. Я видел в тебе потенциал. И возможность… ну, скажем так, отдать долг. Твоей матери. Она много потеряла. Я не хочу, чтобы она потеряла еще и тебя.
Он налил себе ещё, посмотрел на неё поверх стакана. В его глазах не было привычной холодной расчетливости — только усталость и какая-то глубокая, давняя боль.
— Белов и его команда — они уже в полной разработке, — сказал он уже деловито, но в голосе все еще слышались отголоски только что пережитого. — Не сегодня-завтра их могут взять. Всех. И твою мать заодно потянут, потому что она с Орловым была. Долго тянуть не будут — связи, деньги, всё это всплывет. Ты это понимаешь?
Алена кивнула, чувствуя, как внутри всё сжимается. Он прав. Я знаю это. Я всегда это знала.
— Понимаю, — тихо сказала она. — И что вы предлагаете?
— Есть другой вариант, — Введенский подался вперёд, и в его глазах мелькнул знакомый азарт. — Ты их знаешь. Они тебе доверяют. Ты можешь их направлять. Мягко, аккуратно, в ту сторону, которая нужна нам. Чтобы они работали на нас, не зная об этом. Чтобы их дела приносили пользу государству, а не только им. И тогда у них будет крыша. Официальная, ментовская, как ты говоришь. Никто их не тронет.
Алена смотрела на него, и в голове проносились мысли. Двойной агент. Он предлагает мне стать двойным агентом. Предать своих, чтобы спасти их. Господи, какой кошмар.
— Игорь Леонидович, — сказала она медленно, — вы понимаете, о чём просите? Они мне как братья. Я с ними выросла. Вы просите меня работать против них?
— Я прошу тебя работать на них, — поправил он. — На их безопасность. Ты будешь не предавать, а защищать. Изнутри. Другого способа нет, Алёна. Либо они сядут, либо лягут. Либо ты возьмёшь управление в свои руки.
Алена молчала долго. Смотрела в свой стакан с невыпитым коньяком, янтарно мерцающий в свете лампы. В голове проносились лица. Мать, с её вечной усталостью и редкими проблесками жизни. Саша, спокойный и уверенный, готовый на всё ради своих. Космос, с его молчанием и бесконечным терпением. Надя и Наташа, затерянные где-то в лондонском тумане. Все они зависели от нее.
— Они будут в безопасности? — спросила она наконец, поднимая глаза. — Все. Саша, Космос, Пчёла, Фил. Моя мать. Ольга. Все, кто с ними связан. Если я соглашусь, вы гарантируете, что никто не пострадает?
Введенский смотрел на неё долго, очень долго. Потом медленно, с расстановкой, произнес:
— Даю слово, Алёна. Официальная крыша. Полная безопасность. Ни одна ментовская ищейка не сунется к ним без моего ведома. Я лично буду контролировать всё, что с ними связано. Но ты должна будешь работать. По-настоящему. Не отписками, не бумажками. Ты должна будешь направлять их. Чтобы их бизнес был прозрачен для нас. Чтобы мы контролировали ситуацию, а не они. Это цена.
Алена смотрела на него. В этом человеке, сидящем перед ней с коньяком и сигарой, вдруг проступило что-то человеческое. Кто помнил её мать молодой. Кто, возможно, действительно хотел помочь. Или просто использовал эту память как инструмент. Но выбора у неё действительно не было.
— Я согласна, — сказала она твёрдо, и эти слова упали в тишину кабинета, как камни в воду. — Но с одним условием: я буду знать всё. Все ходы, все договорённости, все имена. Я не буду просто пешкой. И если я почувствую, что вы меня обманываете, что используете меня втемную, я уйду. И уйду громко. Так громко, что мало не покажется никому.
Введенский усмехнулся, но в усмешке этой было уважение. Настоящее, мужское уважение к равному противнику.
— Ты точно в мать пошла, — сказал он. — Такая же упрямая. Договорились, Алёна. Ты игрок в нашей команде. А теперь — давай выпьем. За старую дружбу и новое начало.
Он протянул ей стакан. Она взяла. Чокнулись. Выпили. Коньяк обжег горло, разлился теплом по груди, но внутри остался холодок — холодок сделки с совестью, которую она только что заключила.
Выходя из кабинета, Алена чувствовала странную смесь облегчения и нового, ледяного страха. Она только что продала душу. Но купила безопасность для тех, кого любила. Или надеялась, что купила. Теперь оставалось только играть. Играть по-крупному. И не проиграть.
За окном всё так же моросил дождь. А она шла по длинному коридору с мраморными полами, чувствуя, как под ногами прохлада, и думала о том, какой выбор она сделала. Правильным он был или нет, она не знала. Но защитить ребят было ее главной прерогативой. И если есть шанс делать это официально, она воспользуется этим шансом.
***
Алена вела машину по Ярославскому шоссе уже больше часа. За окном мелькали перелески, дачные посёлки, редкие грузовики. Дубна встречала её промозглым утром и низким небом — ни дождя, ни снега, просто серая пелена. Город физиков, город науки, где в двухэтажном доме на Лесной улице жила с бабушкой та самая девушка, которая умудрилась растопить сердце Саши Белова.
Алена припарковалась у знакомого дома с палисадником. Она бывала здесь и раньше — за те месяцы, что Ольга готовилась к свадьбе, они успели съездить в Дубну несколько раз. То платье выбирать, то документы оформлять, то просто — чтобы бабушка познакомилась с подругой внучки и убедилась, что не все в окружении Саши «бандиты с большой дороги».
Калитка была открыта. Алена прошла по дорожке, поднялась на крыльцо, и дверь распахнулась раньше, чем она успела постучать.
— Алёнушка! Заходи, замерзла небось! — Елизавета Андреевна, сухонькая, но удивительно бойкая женщина с аккуратно уложенными седыми волосами, уже тянула её за руку в прихожую. — Ольга тебя заждалась, всю ночь не спала, всё о своём Саше переживала.
— Доброе утро, Елизавета Андреевна, — Алена улыбнулась, отдавая бабушке цветы, те самые белые розы, которые они обсуждали в прошлый приезд. — Это вам. А Ольге я отдельно взяла.
— Ой, да зачем ты тратишься, — запричитала бабушка, но цветы приняла с довольным видом. — Красивые. Спасибо. Проходи, она наверху, доделывает там что-то с фатой. А я пока пироги достану. Ты как? Пирожок с капустой будешь?
— Буду, конечно, — Алена разулась, повесила пальто на вешалку и поднялась на второй этаж.
Комната Ольги была залита утренним светом, несмотря на серое небо. Невеста сидела перед трюмо в белом платье — простом, элегантном, с длинными рукавами и скромным декольте. Именно такое они выбрали в ателье, перемерив с десяток вариантов. Волосы уже были уложены в сложную прическу, фата лежала рядом, ожидая своего часа.
— Алёна! — Ольга вскочила, едва не опрокинув стул, и бросилась обнимать подругу. — Ты приехала! Я так боялась, что у тебя там какие-нибудь срочные дела, что не отпустят, что что-то случится…
— Какие дела, глупая? — Алена обняла её, чувствуя, как платье невесты пахнет свежестью и надеждой. — Сегодня твой день. Я никуда не денусь. Даже если бы Лубянка горела, я бы послала всех к чёрту и приехала.
Она отошла, оглядела Ольгу с головы до ног. Платье сидело идеально. Туфли — лодочки на невысоком каблуке, чтобы не устать за день. Всё было именно так, как они планировали.
— Ты красавица, — сказала Алена просто. — Саша будет в восторге. Увидит и язык проглотит.
— Лишь бы доехать, — нервно улыбнулась Ольга. — Бабушка вон всё ворчит, но едет.
Девушки еще поболтали. Обсудили еще раз как и где все будет. Оля светилась и с улыбкой на лице делилась мечтами о семейной жизни. А Алена просто смотрела и радовалась. За Олю и Сашу. За из счастье, за их любовь и за то, что хотя бы в их жизни будет все хорошо. А позже они спустились по зову Елизаветы Андреевны.
Они пили чай втроем на маленькой кухне, где пахло деревом, пирогами и уютом. Елизавета Андреевна рассказывала, как Ольга в детстве играла на скрипке, как поступала в училище, как мечтала о концертах. Алена слушала и мнение о бабушки подруги менялось. Она понимала ее настороженность по отношению к Саше. Она понимала ее и наверное сама бы ни за что на свете не отдала бы дочь или внучку за бандита.
— Ты уж присматривай за ними, Алёна, — попросила Елизавета Андреевна, когда Ольга вышла поправить причёску. — Я знаю, ты не просто так в их компании. Ты человек серьезный, с головой. Если что — удержи их от глупостей.
— Постараюсь, — честно ответила Алена.
— И за ней пригляди. Она у меня доверчивая. Думает, что любовь всё победит. А любовь, она, конечно, многое побеждает, но и беречься надо.
— Обещаю, Елизавета Андреевна.
— Ну, спасибо. — Бабушка вздохнула, посмотрела в окно. — Поехали. Час пик в Москве, не дай бог опоздаем.
Они вышли из дома, погрузились в машину. Елизавета Андреевна устроилась на заднем сиденье, прижимая к себе сумку с пирожками и сменными туфлями. Ольга села спереди, то и дело поправляя фату.
— Ну, с богом, — сказала бабушка, и Алена выжала газ.
Машина Васнецовой покатила по пустынным улицам Дубны, мимо соснового бора, мимо тех самых мест, где два года назад Саша прятался от милиции и впервые увидел Ольгу. Город просыпался, серое небо понемногу светлело, и где-то впереди, в Москве, их уже ждали.
— Всё будет хорошо, — сказала Алена, встречая в зеркале взгляд Елизаветы Андреевны. — Я вам обещаю.
— Верю, Алёна. Верю.
Машина летела по шоссе, унося их в новый день. День свадьбы. День надежды. День, когда даже самая строгая бабушка надела своё лучшее платье и поехала в Москву, ради счастья внучки.
Здание ЗАГСа на улице Хачатуряна встретило их торжественной монументальностью советской эпохи. Высокие колонны, широкая лестница, тяжёлые двери со стеклянными вставками — здесь действительно снимали десятки кинокартин, но сегодня главными героями были Саша и Ольга. Народу собралось много — человек пятьдесят, не меньше. Родственники со стороны Ольги, знакомые, друзья. И братва.
Алена вышла из машины первой, помогла выбраться Елизавете Андреевне. Бабушка оглядела здание с легкой настороженностью, поправила на себе строгое темно-синее платье, которое надела специально для такого случая, и поджала губы.
— Красиво, — признала она. — Только больно вычурно.
— Так это же Саша, Елизавета Андреевна, — улыбнулась Алена. — А у нас всегда так.
Ольга выпорхнула следом, сияя в своём белом платье. Фата, которую они с бабушкой так долго поправляли утром, лежала идеально. Букет белых роз дрожал в её руках — то ли от ветра, то ли от волнения.
— Ой, Алён, я сейчас упаду, — прошептала она.
— Не упадёшь. Я рядом.
Они поднялись по лестнице. В холле уже было полно народу — гости собирались группами, обменивались приветствиями. И почти сразу Алена увидела своих.
Саша стоял у окна в окружении Космоса, Пчёлы и Фила. Чёрный строгий костюм сидел на нём идеально, волосы уложены, на лице — то самое выражение спокойной уверенности, которое Алена знала в нем с детства. Но когда он увидел Ольгу, это спокойствие вмиг слетело. Глаза его вспыхнули, лицо осветилось той самой улыбкой — мальчишеской, счастливой, беззащитной.
Ольга тоже его заметила. На миг замерла, потом улыбнулась в ответ. И в этой улыбке было всё: и любовь, и надежда, и лёгкая тревога, и бесконечное доверие.
— Ну, идите уже, — подтолкнула её Алена. — Не стойте как чужие.
Ольга шагнула к Саше, и они встретились ровно посередине холла, под огромной хрустальной люстрой. Саша взял её за руки, что-то тихо сказал — Ольга засмеялась, тряхнула головой, и фата колыхнулась, как облако.
— Красивые, — раздался голос сбоку. Алена обернулась. Рядом стояла Елизавета Андреевна и смотрела на внучку с такой теплотой, что у Алены самой защемило сердце. — А ведь любит. Вижу.
— Любит, — подтвердила Алена.
— Иди уже к своим, — бабушка легонько подтолкнула её. — А я тут постою, осмотрюсь. Никуда не денусь.
Алена кивнула и направилась к ребятам. Космос увидел её первой — оторвался от стены, сунул руки в карманы, но взгляд… взгляд был тем самым, от которого у неё внутри всё переворачивалось. Она подошла, остановилась рядом, делая вид, что поправляет букет — на самом деле просто чтобы спрятать глаза.
— Волнуешься? — спросила она, не глядя на него.
— За Сашку? — он хмыкнул. — Не-а. Он своё дело знает. А вот за Ольку, как бы она от него не сбежала после первой же семейной ссоры.
— Не сбежит, — сказала Алена, и в её голосе прозвучала уверенность, которой она сама от себя не ожидала. — Она сильная и любит его.
Космос посмотрел на неё — долго, пристально, так, что по коже побежали мурашки.
— А ты? — тихо спросил он.
Она не ответила. Просто взяла его под руку и повела в зал. Сейчас не время. Сейчас свадьба.
Пчёла, заметив это, присвистнул:
— О, Васька нашего Космоса уводит! Смотри, Фил, любовь-морковь!
— Заткнись, Вить, — беззлобно бросила Алена. — Иди лучше гостей развлекай.
— А я что делаю? — Пчёла картинно развёл руками. — Я уже всех бабушек со стороны невесты охмурил. Вон та, в синем платье, — он кивнул на какую то родственницу Оли, — особенно ко мне благоволит. Сказала, что я похож на её племянника, который в сельском хозяйстве работает.
— Ты на кого угодно похож, только не на работника сельского хозяйства, — хмыкнул Фил.
— А вот и похож! — обиделся Пчёла. — Я, между прочим, на даче картошку копать умею. Теоретически.
Все засмеялись. Напряжение отпустило.
— Пошли, — Космос потянул Алену в зал. — Сейчас начнётся.
Церемония прошла торжественно и быстро. Расписались под марш Мендельсона, обменялись кольцами — Саша надевал кольцо Ольге с такой осторожностью, будто это было не золото, а хрусталь. Ольга улыбалась сквозь слёзы, и эти слёзы делали её ещё прекраснее. Потом — традиционный поцелуй под аплодисменты, крики «Горько!», вспышки фотоаппаратов.
Алена стояла рядом с Ольгой как свидетельница, держала ее букет и чувствовала, как от этого простого, почти забытого ритуала веет чем-то настоящим. Тем, что ещё осталось в этом мире, несмотря ни на что.
Она поймала взгляд Космоса. Он смотрел на неё из первого ряда, и в его глазах было что-то такое. Она отвела глаза первой. Не сейчас. Сейчас не время.
Когда молодожёнов объявили мужем и женой и они пошли к выходу под сыплющийся рис и лепестки роз, Пчёла подхватил Алену под руку.
— Васька, ты чего такая кислая? Радоваться надо!
— Я радуюсь, Вить. Просто задумалась.
— О чём? — он прищурился, глядя на неё с хитринкой. — О том, что пора бы и тебе? Вон Космос уже полдня на тебя смотрит, как кот на сметану.
— Вить, отстань.
— Ладно, ладно, — он поднял руки. — Но ты подумай. Мы же все семьями будем, детей растить, а ты одна как перст.
Алена не ответила. Просто смотрела, как Саша и Ольга садятся в свадебную машину — черную «Волгу», украшенную лентами и кольцами. Счастливые, настоящие, а главное живые.
— В ресторан! — закричал кто-то из гостей.
Машины тронулись. Алена села в свою, кивнула Космосу, который молча устроился на пассажирском сиденье. Пчела и Фил в машину следом.
— Ну что, Вась? — Космос посмотрел на неё. — Поехали праздновать?
— Поехали, — выдохнула она.
Колонна машин двинулась по московским улицам. Впереди была свадьба, песни, пляски, тосты. Впереди была жизнь. А позади оставался ЗАГС с колоннами, где они только что стали свидетелями маленького чуда. Чуда под названием «любовь».
Ресторан «Арагви» сиял огнями. Тот самый, на Тверской, с его тяжелой лепниной, темным деревом и особой атмосферой, которая чувствовалась сразу — здесь собирались свои. Сегодня здесь не было чужих. Только свои. Столы ломились от яств: холодец, заливная рыба, тарелки с соленьями, графины с водкой и коньяком. Гремела музыка, тосты лились рекой.
Алена сидела рядом с Ольгой, почти как сестра. Космос, напротив, и их взгляды то и дело встречались через стол. Рядом с ним сидела Татьяна Николаевна, мама Саши, и Катя - его тетя. Пчела, сидевший рядом с Сашей как друг жениха, как всегда был в центре внимания, отпускал шутки, травил байки. Фил молчаливо улыбался, изредка вставляя короткие, но меткие замечания.
Елизавета Андреевна устроилась неподалёку, с любопытством оглядывая шумное застолье. К ней то и дело подходили какие-то люди, поздравляли, наливали, и бабушка, поначалу державшаяся настороженно, понемногу оттаяла. Особенно после того, как Пчёла, подскочив к ней с бокалом, отрапортовал по-военному:
— Елизавета Андреевна! Разрешите обратиться! Я Витя, можно просто Пчёла. Вы сегодня самая красивая гостья, честное слово!
— Ой, да ладно тебе, — засмущалась бабушка, но глаза её заблестели.
— Я серьёзно! — Пчёла приложил руку к сердцу. — У вас такая внучка красавица, значит, гены отличные. А гены — это наукой доказано, через бабушек передаются.
— Через кого? — не поняла Елизавета Андреевна.
— Через бабушек! Так что вы наша главная звездочка сегодня.
Бабушка рассмеялась — впервые за вечер так открыто. Алена поймала себя на мысли, что Пчёла, при всей своей дурашливости, умеет найти подход к кому угодно.
— Горько! — заорал кто-то из дальних родственников.
— Горько! — подхватил Пчёла, вскакивая с места. — Да так, чтоб стены задрожали!
Саша и Ольга поцеловались. Долго, с чувством, под одобрительный гул. Ольга покраснела до корней волос, Саша улыбнулся — той самой улыбкой, которую Алена помнила ещё с беседки. Улыбкой мальчишки, который только что получил самый главный подарок в жизни.
— Эх, хорошо! — Пчёла хлопнул по столу. — А теперь песню! Нашим молодым!
Кто-то из гостей крикнул: «Давай, пацаны, покажите класс!» — и заиграла музыка. Но вместо привычных свадебных песен зазвучала совсем иная мелодия. Грустная, тягучая, с лёгким налётом бразильской тоски. Та самая, из старого фильма про беспризорников.
Пчёла вскочил первым, потащил за собой Фила. Космос замялся на секунду, но Пчёла уже тянул его за рукав:
— Кос, давай, не дрейфь! Это ж для Сашки!
Саша засмеялся, отмахнулся. Алена смотрела на них и не верила глазам. Они встали в ряд, как заправские артисты — Пчёла в центре, Космос и Фил по бокам.
Алена поймала взгляд Ольги. Невеста смотрела на своего жениха с таким обожанием, что у Алены защипало в глазах. Вот оно. Вот ради чего всё. Ради этого света. Ради этой минуты, когда все они вместе, живые, счастливые, забывшие на мгновение о войнах и смертях.
Она встала и, сама не зная зачем, подошла к сцене. Протянула руку Космосу. Он удивлённо поднял бровь, но взял. И вдруг они уже стояли рядом вчетвером. Пятый из их компании с улыбкой наблюдал за ними. А шестая была где то в другой стране, но Алена обязательно ей все расскажет и Орлова порадуется. Она знала, что порадуется.
— Давай, Васька! — заорал Пчёла. — Подпевай!
Они запели. Плохо, фальшиво, но с таким неподдельным чувством, что зал взорвался хохотом и аплодисментами. Пчёла размахивал руками, как заправский шоумен, Фил просто открывал рот в такт, Космос поглядывал на Алену, и в его глазах плясали чёртики.
«Я начал жизнь в трущобах городских
И добрых слов я не слыхал.
Когда ласкали вы детей своих,
Я есть просил, я замерзал.
Вы, увидав меня, не прячьте взгляд,
Ведь я ни в чём, ни в чём не виноват.»
И вдруг Алену накрыло воспоминанием. Таким ярким, таким живым, что на мгновение свадебный шум отступил, и она снова оказалась там — в старой беседке, заросшей диким виноградом, тёплым сентябрьским вечером десятого класса.
Был тот особенный вечер, когда лето уже ушло, но осень ещё не вступила в свои права по-настоящему. Воздух был прозрачным и звонким, пахло увядающей листвой и костром, который кто-то жёг неподалёку. Они сидели вшестером, тесно прижавшись друг к другу на старых скамейках, закутанные в пледы, которые Надя с Аленой притащили из дома, под строгим указом Светлан Алексеевны вернуть все и ничего не испортить.
Тогда они были все вместе. Вшестером. Они были неразлучны, так они думали всегда. Но жизнь штука интересная, разбросала их всех.
«За что вы бросили меня, за что.
Где мой очаг, где мой ночлег.
Не признаёте вы моё родство,
А я ваш брат, я человек.
Вы вечно молитесь своим богам.
И ваши боги всё прощают вам.»
Они продолжали петь. И на душе становилось тепло. Алена вновь чувствовала свободу. На мгновение стала Васькой, которая скоро побежит рассказывать Наде о прекрасном Космосе. Или придумывать новый план побега с урока. Снова ощутит вкус детства, любимого лимонада и свежий летний воздух Воробьевых гор.
Шум свадьбы остался за спиной, приглушенный тяжёлой дверью ресторана. Алена вышла на улицу, вдохнула холодный ночной воздух, смешанный с запахом мокрого асфальта и выхлопных газов. Осенняя Москва дышала сыростью и покоем, контрастируя с грохочущим весельем внутри «Арагви». Она достала сигареты, Парламент, импортные и ее любимые. Прикурила, глядя на редкие огни машин, скользящих по Тверской.
Дверь за спиной снова открылась, и на пороге появился Пчёла. В одной руке — бутылка коньКа, в другой — сигарета, пиджак расстегнут, галстук съехал набок. Он выглядел не таким, как обычно — не было в нём привычной дурашливости, кривой усмешки, вечного желания пошутить. Просто усталый парень, который вышел глотнуть воздуха.
— Чего вышел? — спросила Алена, протягивая ему пачку.
— Внутри шумно. А тут хоть подумать можно, — он взял сигарету, прикурил от её зажигалки. Сделал глубокую затяжку, выпустил дым в серое небо.
Они стояли молча, курили, глядя в одну точку. Алена чувствовала, что Витька не просто так вышел. Он всегда был на виду, всегда в центре, всегда с шуткой. Но сейчас в нём чувствовалось что-то другое. Какая-то давняя, застарелая боль, которую он тщательно прятал за маской балагура.
— Вась, — вдруг сказал он, не глядя на неё. — Спросить хочу. Давно хочу.
— Спрашивай.
— Ты с Надькой на связи? — он повернулся, и в его глазах Алена увидела то, чего никогда не замечала раньше. Не просто беспокойство друга. Что-то глубже. Больнее.
Она замялась на секунду, но Витька перебил, не дожидаясь ответа:
— Да не говори ничего. Я знаю, что ты не скажешь. Ты у нас молчаливая, как партизан. — Он горько усмехнулся, затянулся. — Но я же не слепой, Вась. Ты после того дня сама не своя ходишь. И Космос твой тоже. И Надька эта пропала. Как сквозь землю провалилась.
Алена молчала. Что она могла сказать? Что Надя в Лондоне, под чужим именем, с чужим паспортом? Что она сама ее туда отправила, своими руками? Что каждую ночь молится, чтобы та была жива?
— Вить, — начала она осторожно, — ты же знаешь, как всё случилось. После смерти Сергея…
— Знаю! — перебил он резко. — Я всё знаю, Вась! Я знаю, что она в больнице лежала, что она после этого сама не своя была. Я знаю, что она исчезла. И я… — он запнулся, сжал зубы. — Я целые отряды на её поиски отправлял, Вась. Серьёзно. Людей поднимал, связи свои использовал, бабки платил. Всех опросил, кто хоть что-то мог знать. Вокзалы, аэропорты — всё пробивал.
Алена смотрела на него и не верила своим глазам. Пчёла — вечный шут, бабник, трепач — поднимал людей? Искал Надю? Тратил деньги, время, силы?
— Ты… — выдохнула она.
— Что я? — он усмехнулся, но усмешка вышла кривой, почти болезненной. — Думала, я только телок клеить умею да ржать на каждом углу? Я, может, кроме рожи, ничего и не умею, Вась. Но Надька… — он сжал сигарету так, что та переломилась. — Надька для меня не просто так. Не просто друг.
Он замолчал, глядя куда-то в сторону, в тёмный переулок. Алена смотрела на его профиль — острый, напряженный, совсем не тот, к которому она привыкла.
— Я дурак был, — продолжил он тише. — Думал, время есть. Думал, успею. Она после всего этого с Крёстным, с делами своими… Я думал, ну, не до меня ей. А я… — он засмеялся, но смех вышел сухим, безрадостным. — Я её с детства люблю, Вась. С того самого дня, как она в первом классе мне портфелем по голове заехала за то, что я её косу дернул. Помнишь?
Алена помнила. Конечно, помнила. Надя всегда была бойкой, всегда могла за себя постоять. И Витька тогда ходил с шишкой на лбу, но почему-то улыбался.
— А она не знает, — продолжил Пчёла. — Ничего не знает. Я всё ждал, когда момент подходящий будет. То дела, то она с папой своим, то ещё что. А теперь… — он раздавил окурок ногой. — Теперь её нет. И где она — хрен знает. И жива ли — тоже хрен знает.
Он повернулся к Алене, и в его глазах стояла такая неприкрытая, такая человеческая боль, что у неё сердце сжалось.
Алена смотрела на него. На Витьку, который всегда смеялся, всегда дурачился, всегда был там, где шумно и весело. Который, оказывается, все эти годы носил в себе эту тихую, огромную любовь. Который искал, тратил силы, поднимал людей — и всё впустую.
— Вить…
— Ладно, — он вдруг выпрямился, натянул на лицо привычную маску. — Всё нормально. Прорвёмся. Надька найдётся, я ей тогда всё скажу. А пока пойдём. А то там без нас Ольга с Сашкой, наверное, уже заскучали.
Он хлопнул её по плечу, развернулся и пошёл к двери. Но на пороге остановился, обернулся.
— Вась, — сказал он серьезно. — Ты это, если вдруг узнаешь что, скажи мне. Ладно? Просто скажи. Я никого поднимать не буду, никого искать не буду. Просто знать хочу. Что она жива. Что у неё всё хорошо. Ладно?
— Ладно, Вить, — кивнула Алена. — Обещаю.
Он улыбнулся, той самой своей кривой улыбкой и скрылся за дверью. Алена осталась одна, глядя в тёмное небо, по которому ползли низкие ноябрьские облака. В груди было тяжело. И тепло. И страшно.
«Я её с детства люблю», — звучали в голове его слова. А она-то думала, что только у них с Космосом такая история. Оказывается, в этой компании каждый носил свою любовь, как крест. Каждый ждал, боялся, надеялся.
Она докурила, выбросила окурок в урну и вернулась в ресторан. Там гремела музыка, Пчёла уже хохотал в центре зала, рассказывая какую-то байку, и никто бы не догадался, что пять минут назад этот человек стоял на холодной улице и просил её об одном — знать, что его любовь жива.
Алена поймала взгляд Космоса. Он сидел за столом, смотрел на неё, и в его глазах был вопрос. Она кивнула чуть заметно — всё в порядке. Он расслабился.
А она подумала: «Господи, сколько же мы все носим в себе. И как мало говорим об этом. Пока не становится поздно».
Заиграла музыка. Кто-то крикнул «Горько!». И жизнь продолжалась.
Они стояли так, обнявшись, глядя на счастливых друзей на балконе, и казалось, что этот момент продлится вечно. Что всё будет хорошо. Что все беды позади.
Белый лимузин, украшенный лентами и кольцами, плавно катил по ночной Москве. Внутри играла музыка, лилось шампанское, и вся компания — вся, до единого человека — разместилась в просторном салоне, хохоча и перебивая друг друга.
Саша сидел в центре, обнимая Ольгу, и вид у него был такой счастливый, каким Алена не видела его никогда. Ольга сияла, то и дело поправляла фату, которая давно уже съехала набок, но ей было всё равно.
— Сань, а ты не боишься, что мы сейчас все к тебе в новую квартиру вломимся? — орал Пчёла, размахивая бокалом. — Мы ж там всё загадим!
— Загадите — убираться будете! — отрезал Саша, но в глазах плясали чёртики.
— А давайте прямо сейчас! — подхватила Тома, жена Фила, которая за вечер успела подружиться со всеми и чувствовала себя своей. — Хочу посмотреть, как вы там устроитесь!
— Тома, не нагнетай, — Фил обнял её за плечи. — Успеем ещё. Пусть сначала сами обживутся.
— Да ладно, Фил, — отмахнулся Пчёла. — Мы ж не чужие! Мы ж семья!
— Семья, — подтвердил Космос, сидевший напротив Алены. Он поймал её взгляд и чуть заметно улыбнулся. Она улыбнулась в ответ.
Алена сидела у окна, наблюдая, как проплывают мимо огни ночного города. В груди было тепло и спокойно — то редкое чувство, когда все свои рядом, когда никто не стреляет, не угрожает, не предаёт. Просто смеются, пьют шампанское, дурачатся.
— Васька, а ты чего такая тихая? — Пчёла ткнул её в плечо. — Мечтаешь о чём?
— О том же, о чём и ты, — отшутилась она. — О мире во всём мире.
— Ой, врешь! — захохотал Пчёла. — Ты о Космосе мечтаешь! Вон как на него смотришь!
— Вить, заткнись, — с усмешкой бросила Алена, но щёки предательски вспыхнули.
Космос кашлянул, пряча улыбку в бокале. Фил хмыкнул. Тома захихикала, прикрывая рот ладошкой.
— Ой, Вась, да ладно тебе, — Ольга подалась вперёд, сверкая глазами. — Мы же все видим! Вы с Космосом сегодня весь вечер как магнитом друг к другу притягиваетесь!
— Оль, не начинай, — попросила Алена.
— А что такого? — Ольга развела руками. — Свадьба всё спишет! Целуйтесь давайте!
— Целуйтесь! — подхватил Пчёла. — Ну! Давай, Кос, не дрейфь!
Космос посмотрел на Алену долгим взглядом. В его глазах было столько всего, что у неё сердце пропустило удар.
— Не сейчас, — тихо сказала она. — Потом.
— Потом так потом, — легко согласился он. — Я терпеливый.
— Ой, смотреть на вас тошно, — махнул рукой Пчёла. — Сами себе счастье портят, а мы тут мучайся.
— А ты завидуешь, — поддел его Фил.
— Кому? Космосу? — Пчёла картинно закатил глаза. — Да у меня девок знаешь сколько? Я вообще король!
— Король без королевства, — хихикнула Тома.
Все заржали. Пчёла обиженно надулся, но ненадолго — шампанское быстро вернуло ему хорошее настроение.
Машина тем временем выехала на набережную. Впереди, подсвеченная огнями, высилась сталинская высотка на Котельнической — монументальная, величественная, с острым шпилем, уходящим в тёмное небо.
— Ой, смотрите! — Ольга прижалась к стеклу. — Какая красивая!
— Это теперь твой дом, — Саша поцеловал её в висок.
— Не верится даже…
Лимузин остановился у подъезда. Все начали выбираться наружу, хлопая дверцами, смеясь и переговариваясь. Ночь встретила их прохладой и тишиной. Где-то вдалеке шумела река, над головой мерцали редкие звёзды.
— Ну что, идём? — Саша взял Ольгу за руку.
— А мы? — Пчёла выскочил из машины, поправляя пиджак. — Мы тоже хотим посмотреть!
— А вы внизу постоите, — усмехнулся Саша. — Мы сейчас поднимемся, зажжем свет, и вы нам помашите. Договорились?
— О, это идея! — захлопала в ладоши Ольга. — Мы вам с балкона помашем!
— Только недолго, — предупредил Фил. — А то замерзнем.
— Ладно, — Саша обнял Ольгу и направился к подъезду. — Ждите!
Они скрылись в дверях. Оставшиеся прижались друг к другу, глядя вверх, на темные окна верхних этажей.
— Белый, сына делай! — крикнул Космос, делая глоток шампанского.
— Или тебе помочь, — продолжил Пчела.
Все рассмеялись и продолжали ждать молодожен. Алена стояла рядом с Космосом, чувствуя тепло его плеча. Было холодно, но она не хотела отодвигаться. Он обнял её за талию, притянул ближе.
— Не замёрзла?
— С тобой — нет.
Он улыбнулся и поцеловал её в макушку. Коротко, легко, но от этого жеста у неё внутри всё растаяло.
И вдруг — грохот.
Оглушительный, чудовищный взрыв разорвал ночную тишину. Балкон на двадцатом этаже полыхнул оранжевым, и через секунду оттуда посыпались стёкла, куски бетона, дым.
— Нет! — заорал Пчёла, рванув к подъезду.
Фил бросился за ним. Тома закричала, закрывая лицо руками. Алена стояла, не в силах пошевелиться, глядя на то место, где только что были Саша и Ольга.
Время остановилось.
В ушах звенело. Сердце пропустило удар, потом еще один, потом забилось где-то в горле — бешено, испуганно, невыносимо. В голове билась одна мысль: «Только не они. Только не они. Я не переживу этого снова».
Перед глазами пронеслись лица: Надя на больничной койке с пустыми глазами, мать, застывшая у окна, гроб Сергея, опускающийся в сырую землю. «Нет, нет, нет, только не Саша. Только не Ольга. Они только поженились. Они только начали жить».
Неужели это конец?