Глава восьмая
Снова новый начинается день,
Снова утро прожектором бьёт из окна
И молчит телефон — отключен...
Снова солнца на небе нет,
Снова бой — каждый сам за себя,
И мне кажется, солнце — не больше, чем сон...
На экране окна сказка с несчастливым концом,
Странная сказка…
«Сказка» Кино
Осень 1991 года.
Состояние Алены было похоже на хмурое осеннее небо Москвы: тяжелое, низкое, но уже без проливных, сокрушительных ливней августа. Острая, режущая боль утраты и предательства притупилась, превратившись в постоянную, глухую тяжесть под ребрами - как шрам, который ноет к непогоде. Она научилась жить, заглушая мысли жёстким, почти военным распорядком: работа, спортзал, помощь ребятам.
Ежедневные ритуалы которые помогали не увязнуть в пучине горя и скорби стали чем то вроде нового подпункта в договоре ее жизни. Утро начиналось со спортзала, потом работа, на обеде обязательно заехать к маме, а вечером решать бумажную волокиту друзей.
Это был аккомпанемент ее новой жизни приправленный вечным самоанализом, душевной боли, которую Алена старалась не замечать, и составлением плана, своего рода отступление, если что то вновь пойдет не так.
Она перестала высыпаться. Закрывая глаза она снова видела мать, еле живую от новости о смерти Орлова. Видела Надю лежавшую на больничной койке и смотрящую прямо перед собой. Видела слезы Наташи, еще не до конца поднимающей что произошло.
Это ещё один подпункт. Новый и уже ненавистный. Вечные кошмары и мысли: а что если?
Алена стала параноиком. В каждом видела предателя, но если поток бесконечных мыслей приводил ее к кому то из ребят, то она сразу оправдывала их сама себе. Ее доверие пошатнулось к этому миру окончательно.
А еще был Космос. Его поддержка не была словесной. Он не утешал, а просто был. Твёрдой стеной, когда нужно было прикрыть тыл. Молчаливым присутствием в машине, когда она не хотела быть одна в своей квартире. Грубым, но точным советом, когда ее собственная оперативная ярость застилала глаза. Он не спрашивал «как ты?». Он говорил: «Вась, ешь», пододвигая тарелку с еще горячей картошкой, или «Вась, спи», накрывая её своим пиджаком, пахнущим табаком и ветром. В этой ненавязчивой, животной заботе была та самая опора, которая не давала ей рассыпаться. И это ее пугало.
Именно эта опора давала силы не просто существовать, а действовать. Ребята, стали её новой, избранной семьей, братством по оружию в войне за выживание в рушащемся мире. А войне нужны ресурсы. Сейчас их цель был «КурсИнвест» — контора, качавшая через цепочку подставных лиц алюминий из вздрагивающего от беспорядков Таджикистана. Чистое золото перестройки. Украсть его целиком было невозможно. Но можно было сделать подмену.
План зрел у Алены в голове, как сложная криминальная мозаика, где каждая деталь должна была встать на своё место. Но для одной ключевой фигуры не хватало информации, нужен был мозг, мыслящий иначе, не бандитской, а технической, логической схемой. Нужен был человек с холодным, аналитическим умом, не зашоренный московской суетой и криминальными шаблонами. Такой ум был только у одного человека.
Алена набрала номер. Длинный, с непривычным кодом. Звонок в Лондон был для неё каждый раз маленьким преодолением — боязнью услышать в трубке пустоту или чужой голос.
— Алё? — голос Нади был ровным, но в нём слышалось лёгкое напряжение. Они говорили редко, скупясь на слова, как на драгоценность.
—Надь. Нужна консультация. Техническая, — Алена говорила чётко, отсекая всё лишнее. Она описала схему: составы с алюминием, идущие по Северной железной дороге, охрана, расписание. — Нужно снять груз в пути, не вызывая подозрений у отправителя и получателя сразу. Пустые вагоны должны дойти по расписанию.
На другом конце провода повисла тишина,прерываемая лишь ровным гулом линии. Алена представляла сестру: в своей скромной лондонской квартирке, с блокнотом перед собой, её взгляд стал бы острым, каким бывал, когда она решала сложнейшие задачи по физике.
—Точка подмены, — наконец сказала Надя. Голос её стал сухим, деловым, ожившим. — Её нельзя делать на крупной станции. Нужен разъезд или полустанок с минимальным персоналом. У тебя есть карта железных дорог?
—Есть.
—Хорошо. Ищи участок с длинным перегоном, желательно в лесистой местности.Вагоны цепляются не просто так, у них своя нумерация в накладных. Нужно не просто отцепить, а воссоздать порядок с пустыми. У вас есть доступ к бланкам железнодорожных накладных? И печати?
—Доступ будет, — коротко сказала Алена, мысленно отмечая: печати достанет Фил через своего человека в управлении дороги.
—Идеально, — в голосе Нади послышались отголоски старого азарта. — Алгоритм такой, ваша группа блокирует с двух сторон небольшой участок пути на 40 минут. Локомотив условно «ломается». Вы отцепляете целевые вагоны по номерам из накладной, которые мы заранее выясним. На запасные пути уже должны быть поданы пустые вагоны аналогичного типа, заранее подготовленные. Цепляете их. Машинист, который с вами, чинит локомотив. Состав едет дальше. А вы с грузом уходите по заранее подготовленному съезду на грузовиках. Главное синхронизация по времени и контроль связи диспетчера. Его нужно либо подкупить, либо изолировать на эти сорок минут.
Алена быстро записывала карандашом на полях служебного блокнота.План, рожденный за тысячи километров, был гениален в своей простоте и учете системных сбоев.
—Спасибо.
—Будь осторожна, Алёна, — голос Нади снова стал мягче. — В этой схеме слишком много переменных.
—Знаю. Но другого выхода нет. Передай привет Наташе.
—Передам. Она… она спрашивает о тебе.
Трубка захлопнулась. Алена откинулась на спинку стула, глядя на свой схематичный план, теперь дополненный точными, жёсткими инструкциями из Лондона. Грусть никуда не делась. Она была фоном, как серое небо за окном. Но поверх нее теперь был четкий контур дела, действия, цели. И странное, болезненное утешение в том, что её сестра, которую она проводила в изгнание, теперь, из своей далёкой безопасности, помогала ей балансировать на острие ножа здесь, в эпицентре хаоса. Они снова были командой, разделённые границами и обстоятельствами, но соединённые кровью и этой опасной, криминальной нитью. Алена встала. Пора было идти к ребятам. У них теперь был не просто намёк, а план. И часть этого плана, самая изящная и рискованная, была подарком от той, кого она больше всего боялась потерять.
Осенний ветер гнал по асфальту пожухлые листья, когда Алена выруливала со стоянки у своего дома. Телефон зазвонил неожиданно, резко вырывая из мыслей о предстоящем разговоре с ребятами. На маленьком экранчике высветился номер и имя.
— Васнецова слушает.
— Алена Евгеньевна, это Сергей, — голос её помощника звучал глухо, с металлическими нотками плохой связи. — Извините, что беспокою. Вы просили меня понаблюдать за одним направлением. По поводу… ну, вы помните.
Алена мгновенно напряглась. Сергей — молодой лейтенант, приставленный к ней Введенским ещё в первый рабочий день. Парень был тихим, исполнительным, без намёка на карьерные амбиции. Именно поэтому она рискнула однажды, в минуту отчаяния, попросить его «присмотреть» за любой информацией, касающейся взрыва машины Орлова. Формально это можно было списать на оперативный интерес, Орлов был фигурой, проходящей по многим делам. Но на деле она просто хотела знать, кто убил её отчима. И можно ли до них дотянуться.
— Да, Сергей. Что у тебя?
— Плохо, Алена Евгеньевна. Очень плохо. Я пробивал по всем каналам, какие только мог. Материалы дела… их нет. Совсем. В районном отделе, который выезжал на место, мне сказали, что дело в тот же день затребовали наверх. В городское управление. Я полез туда, глухо. Секретариат разводит руками, говорят, что никаких бумаг не поступало. А те, кто был на месте… — он понизил голос. — Двое следователей, которые подписывали первичные протоколы, перевелись в другие регионы. Месяц назад. Срочно. А их начальник, подполковник Громов, ушёл на пенсию по состоянию здоровья. В пятьдесят три года.
Алена сжала руль. Сердце забилось где-то в горле.
— То есть всё подчищено?
— Либо подчищено, либо там такая грифованная тайна, что мне, лейтенанту, даже не светит узнать. Но я своими глазами видел в журнале регистрации запись о поступлении дела. А потом страницу… — он запнулся. — Страницу кто-то аккуратно вырвал. Неопытным глазом не заметишь, но я специально сравнивал нумерацию. Есть нестыковка.
Алена молчала, переваривая. Значит, не просто бытовая разборка, не просто конкуренты. Кто-то очень могущественный и очень аккуратный замёл следы так чисто, что даже у неё, с её допуском, не было шансов.
— Спасибо, Сергей. Дальше не лезь. Это может быть опасно.
— Я понимаю, Алена Евгеньевна. Вы тоже будьте осторожны.
Она отключилась и несколько минут сидела неподвижно, глядя, как дворники смахивают с лобового стекла первые капли дождя. Значит, война будет не только с видимыми врагами, но и с тенью. С теми, кто сидит в тех же кабинетах, что и она, или выше. Мысль обожгла холодом, но тут же сменилась привычной, ледяной решимостью. Тем более надо делать своё дело. Тем более надо быть сильной.
Она завела машину и направилась в сторону «Метелицы» — единственного места, где они все могли собраться, не привлекая внимания.
В баре пахло привычным: табаком, дешёвым пивом, дорогим одеколоном и потом. За дальним столиком, в их обычном углу, уже сидели все. Саша Белов с неизменной папкой, исписанной цифрами и схемами. Пчёла, развалившись на стуле, с сигаретой в зубах и вечной полуухмылкой на лице. Фил молчаливый, огромный, сидел чуть поодаль, но его присутствие всегда чувствовалось. Космос как обычно, у окна, с кружкой пива, но при её появлении повернул голову.
— О, явилась, — Пчёла выпустил струю дыма в потолок. — А мы уж думали, ты там на Лубянке в музей превратилась. Экспонат ходячий.
— Заткнись, Вить, — беззлобно бросила Алена, скидывая пальто на свободный стул. Она подошла к столу, положила перед ними карту и лист с пометками. — Дело есть. Серьёзное.
Саша отложил папку, его взгляд стал внимательным, цепким. Фил пододвинулся ближе. Даже Пчёла сбросил дурацкий тон и уставился на разложенную карту.
— Алюминий, — без предисловий начала Алена. — Составы идут из Таджикистана. Получатель Лапшин. А ключевая точка здесь, — она ткнула пальцем в карту, в город на скрещении железнодорожных путей. — Уфа. Сортировочная станция огромная, бардак там всегда невероятный. Составы стоят часами, а то и сутками, ждут своей очереди. Если мы снимем груз именно там, в этой неразберихе, хватятся не скоро.
Она обвела карандашом участок на схеме станции.
— Смотрите. Вот сортировочный парк. Ночью, при плохой погоде, контроль минимальный. Нужна бригада из четырёх-пяти человек, которые знают, как работают сцепки. Вагоны с алюминием идут с определённой маркировкой, я дам номера. Мы отцепляем целевые вагоны, перегоняем их на запасные пути, где уже стоят наши грузовики. А вместо них цепляем пустые, заранее подготовленные, с теми же номерами, перебитыми на скорую руку. Состав уходит дальше, груз остаётся у нас.
В баре повисла тишина, нарушаемая лишь приглушённой музыкой из динамиков. Пчёла присвистнул сквозь зубы.
— В Уфе? Васька, ты с ума сошла? Это ж почти полторы тысячи вёрст от Москвы!
— В том и фокус, — спокойно ответила Алена. — Чем дальше от нас, тем меньше шансов, что потянут ниточку сюда. Хотя Артурчик не дурак, поймет откуда ноги растут.
— Какие риски? — Саша поднял на неё глаза. Взгляд был тяжёлым, пронизывающим.
— Максимум то, что Лапшин что нибудь предпримет. Не суть. — Алена обвела взглядом всех присутствующих и ткнула пальцем в листы. — Суть в том, что план рабочий. Нужна точная информация по номерам вагонов и времени прохождения через Уфу на ближайшие две недели. Это я добуду. Ваша часть подготовить людей.
Саша всё ещё смотрел на неё, и в его взгляде читалась борьба: верить или нет. Но практическая жилка взяла верх.
— Красиво, — наконец сказал он. — Очень красиво. Тут не просто посчитать, тут нужен инженерный подход. Логистика, синхронизация, знание железнодорожных графиков. Ты одна додумалась?
У Алены внутри всё сжалось, но лицо осталось невозмутимым.
— У меня мозги не только для того, чтобы рапорты писать, Саш.
— Да я не сомневаюсь, — он чуть склонил голову, разглядывая её. — Просто больно уж изящно. Напоминает кое-кого.
Пчёла тут же встрепенулся, в его глазах мелькнула знакомая искра:
— О, кстати о «кое-ком»! Ты Надьку не видела? Год уже ни слуху ни духу. Пропала девка, как сквозь землю провалилась. Я людей отправилял конечно, но они ничего не нашли. Я уж думал, может, она с тобой на связи?
Алена заставила себя рассмеяться — коротко, естественно, как над глупой шуткой.
— Вить, ты с луны свалился? Если бы я знала, где Надя, я бы первая тебе сказала. Она и не такое выкидывала. Может, залегла где-то, может, с Крёстного какими-то старыми делами разбирается. Ты же знаешь, она всегда сама по себе была.
— Ну да, ну да, — Пчёла почесал затылок, но в глазах осталась лёгкая тень сомнения. — Ладно, чёрт с ней, объявится. Ты лучше скажи, когда план в действие вводим?
— Нужна точная информация по номерам вагонов и расписанию. Это я добуду на днях. Ваша часть — подготовить людей в Уфе. И чтоб ни одна живая душа не проговорилась раньше времени. Никому ни слова. Поняли?
Саша кивнул, переводя взгляд на Фила:
— Фил, людьми, которым можно доверять. Чтоб не болтали. Вагоны должны быть у нас полным составом.
— Сделаем, — коротко ответил Фил.
— Космос, — Саша повернулся к окну. — Ты с ней на связи будешь по деталям. У нее голова лучше наших варит. И если что пойдёт не так прикрываете.
Космос молча кивнул, не оборачиваясь. Но Алена поймала в стекле отражение его взгляда, понимающего, чуть вопросительного. Он знал. Знал, что за этим планом стоит не она одна. И молчал.
— Ладно, — Алена свернула карту. — Я завтра дам точные даты и номера. А сейчас поеду. Мать одну оставлять надолго нельзя.
Она накинула пальто и вышла, чувствуя спиной несколько пар глаз. Холмогоров вышел следом, сунув руки в карманы пальто, и молча пошел рядом. Они остановились у её машины под накрапывающим дождём.
— Хороший план, — тихо сказал он, глядя куда-то в сторону. — Надин?
Она посмотрела на него. В полумраке осеннего вечера его лицо казалось высеченным из камня, только глаза горели живым, тёплым светом, от которого у неё каждый раз сжималось сердце.
— Надин, — так же тихо призналась она. — Но никто не должен знать. Даже Фил. Даже Саша. Особенно Саша. Он слишком правильный в таких вопросах. Поймёт как предательство.
— Понимаю, — Космос кивнул. — Я молчу. — Он помолчал, потом вдруг шагнул ближе и коротко, по-мужски, сжал её плечо. Сквозь мокрую ткань пальто она почувствовала тепло его ладони. — Только ты сама не пропадай. Ладно? А то мы без тебя тут с ума сойдем. Особенно Пчёла. Он уже год про Надю каждому встречному уши прожужжал.
Алена невольно улыбнулась, впервые за долгое время улыбка вышла настоящей, тёплой.
— Не пропаду, — ответила она, и впервые за долгие месяцы эти слова не показались ей ложью.
Он убрал руку и исчез в темноте, растворился в дожде, как будто его и не было. Алена села в машину, завела мотор и долго смотрела на мокрое лобовое стекло, по которому бежали капли. В голове крутились обрывки разговоров: помощник Сергей с его страшной новостью о замётанных следах. Ребята, поверившие в её ложь. Космос, единственный, кто знал правду. И где-то далеко, за тысячи километров, Надя, которая только что помогла им провернуть дело, способное обеспечить их на годы вперёд.
Семья. Разбросанная, покалеченная, но всё ещё семья. Ради этого стоило держаться. Ради этого стоило жить. Она включила передачу и выехала на пустынную вечернюю улицу, унося с собой тепло его руки на плече и надежду, что, может быть, однажды все они снова соберутся вместе, без лжи, без страха. Просто так.
Три недели спустя Москва встретила, как всегда, промозглой сыростью и низким, тяжёлым небом. Листья с тополей уже облетели, и голые ветви чёрными росчерками царапали серый октябрьский горизонт. План сработал как часы.
Алюминиевые составы, шедшие в Москву, дошли до места назначения. Вот только получателем значился не Артур Лапшин, владелец «Курс-Инвеста», а совсем другие люди. Подмена документов сработала идеально: нужные вагоны с драгоценным грузом ушли на нужные подъездные пути, в нужные склады, а вместо них по бумагам Лапшину пришли пустые вагоны-пустышки с перебитыми номерами. Он получил то, что заказывал — по документам. А настоящий алюминий осел там, где и планировали.
Теперь у бригады был не просто легальный офис, а реальный, весомый актив. «Курс-Инвест» стал их официальной крышей — небольшая контора в центре, вывеска, пара нанятых бухгалтеров для отчётности. Всё чинно, благородно, по закону. А за спиной у этой благопристойности — тысячи тонн металла, которые можно было потихоньку реализовывать, обращая в настоящие деньги.
Саша ходил именинником. Пчёла заказал себе визитки с золотым тиснением и теперь при каждом удобном случае раскладывал их по карманам, как будто всю жизнь только этим и занимался. Фил молча делал своё дело, как всегда — надёжно, несуетно. Даже Космос ослеплённый успехом накупил себе ненужного, но очень дорого хлама.
А Алена… Алена чувствовала, что с ней что-то происходит. После успеха операции, после того как напряжение последних месяцев наконец отпустило, в образовавшуюся пустоту хлынули сны.
Она стояла в беседке. Летней, залитой солнцем, пахнущей скошенной травой и майским тополиным пухом. Но солнце было каким-то неестественно ярким, слепящим, а тени от листьев падали слишком резко.
— Генерал, — раздался голос за спиной.
Она обернулась. Он стоял у входа в беседку. Отец. Евгений. В своей старой кожаной куртке, с вечной папиросой в зубах, молодой, улыбающийся. Таким она запомнила его в последний раз — перед тем, как он ушёл на ту фатальную смену.
— Пап? — голос прозвучал по-детски тонко, не её.
— Чего скисла, генерал? — он шагнул внутрь, и солнечный свет прошёл сквозь него, не задерживаясь. — Дело сделали, металл у вас. Живи да радуйся.
— Я не могу радоваться, — прошептала она. — Ты мёртв. Серёжа мёртв. Надя в бегах. Я одна.
— Одна? — он усмехнулся, прищурился, как делал всегда, когда собирался сказать что-то важное. — А этот твой Космос, хороший мальчишка, помню его. И смотрит, как я на твою мать когда-то? Тоже один?
— Космос? — она мотнула головой. — Он… это сложно.
— Всё просто, Алёна, — отец развёл руками. — Жизнь она простая. Ты её усложняешь. Сама. А мы… — он кивнул куда-то в сторону. — Мы уже не в счёт. Мы своё отработали. Ты живи.
Он начал таять, растворяться в слепящем свете. Она рванула к нему, но руки схватили пустоту.
— Пап! Не уходи! Пап!
Она проснулась в холодном поту, сжимая край одеяла. Часы показывали половину четвёртого утра. За окном шуршал мелкий осенний дождь. Рядом на тумбочке лежал значок с ракетой, старый и местами облезлый. Она взяла его в руку, сжала так, что металл впился в ладонь. Боль помогла прийти в себя. Но осадок остался. Тяжёлый, липкий, как тот самый сонный туман.
Она сидела на кровати, поджав ноги и обхватив колени руками, поза, в которой в детстве пряталась от гроз, пока папа не приходил. Только теперь гроза была внутри и укрыться от неё было негде.
Значок с ракетой всё ещё лежал в раскрытой ладони. Маленький, выцветший, с облупившейся краской. Она провела по нему подушечкой большого пальца. Раз, другой, третий, будто пыталась стереть время, вернуться в тот день, когда Космос, смущаясь, сунул ей этот подарок. «Чтоб ты в космос полетела, как я». Дурак. Смешной, лохматый, с вечной травинкой в зубах. Где он теперь, тот мальчишка? И где она?
В горле застрял ком твёрдый, колючий, как ёж. Она сглотнула, но он не проходил. Дышалось тяжело, будто на грудь положили бетонную плиту. Слёзы сухие, обжигающие жгли глаза, но не проливались. Она разучилась плакать. После того, как хоронила Серёжу, после Надиной больничной койки, после проводов сестёр в лондонский туман, слёзы кончились. Осталась только эта пустота внутри, которая ныла глухой, постоянной болью, как старый шрам к непогоде.
Она поднесла значок к губам, прижалась холодным металлом. Закрыла глаза. И провалилась в воспоминания — липкие, тёплые, невыносимо сладкие.
Вот они в беседке. Лето. Солнце пробивается сквозь листву, рисует на полу кружевные тени. Космос сидит рядом, его плечо касается её плеча, и от этого касания по коже бегут мурашки. Она делает вид, что слушает его дурацкую историю про то, как они с Пчёлой снова вляпались в историю, а сама считает его ресницы. Длинные. Мальчишечьи. Такие, каких у неё никогда не будет.
Вот он смеётся запрокинув голову, громко, заливисто. И ей хочется, чтобы этот смех длился вечность.
Вот он смотрит на неё, тем самым взглядом, про который отец сказал: «как я на твою мать когда-то». Она тогда не поняла. А теперь понимает слишком хорошо.
Она открыла глаза. Значок всё ещё был в руке. Реальность вернулась: серая, промозглая, тяжёлая. За окном шуршал дождь, где-то вдалеке залаяла собака, часы на стене мерно отсчитывали секунды. Всё было как всегда. И ничего не было.
Мысли потекли дальше, уже не останавливаясь, смывая плотины, которые она годами возводила между собой и правдой.
Серёжа. Второй отец. Его руки, пахнущие дорогим табаком, когда он брал её за плечо и говорил: «Держись, Алёна. Ты сильная». Он верил в неё. Всегда верил. Даже когда она сама в себя не верила. А теперь его нет. И никогда не будет. Только чёрная яма на подмосковной трассе и запах гари, который ей теперь будет сниться до конца дней.
Надя. Сестра. Её вторая половинка, её совесть, её зеркало. Сейчас она за тысячи километров, в чужой стране, с чужим именем, с чужим паспортом. И её глаза пустые, стеклянные, смотрящие сквозь стену больничной палаты, Алена будет помнить всегда. До самой смерти. Потому что это она, она не уберегла. Не смогла. Не успела.
Наташа. Маленькая, испуганная, с мишкой в руках, которая видела, как горит её отец. Этот кошмар теперь навсегда в её детской душе. И никакой Лондон это не вылечит.
Алена сжалась в комок сильнее, уткнулась лицом в колени. Плечи затряслись беззвучно, судорожно. Слёз не было, но тело плакало само, выгибаясь в немой истерике, которую нельзя было ни остановить, ни прокричать.
Мама. Стоящая у окна в своём особняке, превратившаяся в статую, в памятник собственному горю. Она потеряла двух мужей. Двух. И теперь доживает век в компании призраков и редких звонков от дочери, которая тоже наполовину призрак.
А она сама? Кто она? Старший лейтенант Васнецова, офицер КГБ, гроза криминала? Или Васька, которая носит в сердце любовь к человеку, которого должна разрабатывать? Она предатель для системы. Она предательница для себя. Для него она просто Вася, которая вечно бегает, прячется, не отвечает на звонки, а потом приходит ночью, чтобы снова уйти утром.
В груди защемило так сильно, что стало трудно дышать. Она вцепилась пальцами в плечи, царапая кожу сквозь тонкую ткань ночной рубашки. Боль физическая хоть немного отвлекала от душевной. Хоть немного.
Отец сказал: «Живи». А как жить, когда внутри выжженная пустыня? Когда каждый вдох это память, каждая ночь кошмар, каждое утро вопрос «зачем?».
Она подняла голову, посмотрела в окно. За мутным стеклом серел рассвет. Дождь не прекращался, барабанил по подоконнику, стекал по стеклу мутными дорожками. Холодно. Серо. Безнадёжно.
А там, за этим дождём, есть люди, которые ждут. Которые верят. Которые надеются, что она вытащит. Саша, Пчёла, Фил… Космос.
При мысли о нём сердце пропустило удар. Резко, больно, как будто кто-то сжал его в кулаке. Она видела его лицо всего несколько часов назад, в «Метелице». Он смотрел на неё из-за стойки бара, и в его взгляде было всё: вопрос, надежда, невысказанное признание и бесконечное терпение человека, который готов ждать вечность. Только ради неё.
А что она может ему дать? Себя? Разорванную, пустую, выжженную? Свои кошмары? Свою войну?
Она откинулась на подушку, уставилась в потолок. Слёзы наконец-то потекли горячие, злые, бессильные. Они катились по вискам, затекали в уши, терялись в волосах. Она не вытирала их. Просто лежала и смотрела, как за окном разгорается новый день. Ещё один. Который надо прожить. Ради тех, кто уже не живёт. Ради тех, кто живёт, но далеко. Ради тех, кто рядом, но до кого нельзя дотронуться.
В руке всё ещё был зажат значок с ракетой. Маленький кусочек прошлого, который упрямо не хотел отпускать. Как и она сама не хотела отпускать это прошлое, цеплялась за него, как утопающий за соломинку.
«Ты живи», — эхом отозвалось в пустой голове.
— Я пытаюсь, пап, — прошептала она в тишину. — Я очень пытаюсь.
За окном рассветало. Дождь не утихал. А она всё лежала, сжимая в руке значок, и слушала, как где-то внутри неё медленно, по капле, собирается решимость жить дальше. Не потому что хочется. А потому что выбора нет. Потому что есть те, кто ждёт. Есть те, кто верит. И есть тот, кто смотрит на неё так, что хочется стать лучше. Хотя бы попробовать.
Она закрыла глаза. Сон не шёл. Но тепло от металла в ладони, странное, почти живое, согревало чуть-чуть. Ровно настолько, чтобы не замёрзнуть окончательно в этом промозглом октябрьском утре.
Состояние Алены в те недели напоминало качку на корабле: то накатывала ледяная апатия, когда хотелось забиться в угол и не выходить, то вдруг накрывала лихорадочная активность, желание делать хоть что-то, лишь бы не думать. Она почти перестала есть. Она снова начала плохо спать, боясь закрыть глаза и снова увидеть те самые сны. Но одновременно странное дело она ждала этих снов. Потому что там, в этом туманном мире, она снова могла видеть отца. Слышать его голос. Чувствовать, что он рядом.
Мать звонила каждый день, но их разговоры были короткими, сухими. Светлана Алексеевна медленно, очень медленно выходила из своего кататонического состояния, но до прежней стальной женщины ей было далеко. Алена навещала её два раза в неделю, привозила продукты, сидела на кухне, пила чай. Они почти не говорили о главном. Только о быте, о погоде, о Наташе и Надя. МАть переживала. Где они и что с ними. А Алена не могла рассказать.
— Ты выглядишь хуже, чем в прошлый раз, — как-то сказала Светлана Алексеевна, вглядываясь в лицо дочери. — Опять не спишь?
— Он мне снится, — коротко ответила Алена.
Мать поняла. Не уточняя, кивнула.
— Женя? — спросила тихо.
— Да.
— Он хочет, чтобы ты жила, — так же тихо сказала мать. — Мёртвым не нужны мёртвые рядом. Им нужно, чтобы мы помнили. И жили.
Она сжала материнскую руку сухую, тёплую, с выступающими венами, которые так ясно проступили за эти месяцы. Той самой рукой Светлана Алексеевна когда-то гладила её по голове, когда маленькая Алёна плакала из-за разбитой коленки. Той самой рукой держала гроб первого мужа. Той же хоронила второго. Сколько ещё вынесут эти руки? Сколько ещё смогут держать?
— Мам, — голос Алены дрогнул, сорвался на шёпот. — Я не знаю, как это жить. Я забыла. Я помню только, как выживать. Как держаться. Как не упасть. А как просто жить я не помню.
Светлана Алексеевна медленно, очень медленно, будто каждое движение причиняло боль, высвободила свою руку и накрыла ладонью дочкину. Так они и сидели. Две женщины, потерявшие всё, кроме друг друга, в большой пустой кухне, где когда-то кипела жизнь.
— Я тоже не помню, — призналась мать. Впервые за долгие месяцы призналась. — Я просыпаюсь каждое утро и не понимаю, зачем вставать. Зачем варить кофе. Зачем смотреть в окно. Но я встаю, варю, смотрю. Потому что есть ты. И Надя с Наташей, если живы. И пока мы есть они знают, что есть куда вернуться.
Алена подняла глаза. Мать смотрела на неё и в этом взгляде не было той пустоты, что поселилась там после похорон. Была боль. Была усталость. Но была и жизнь. Тоненькая, едва теплящаяся, но жизнь.
— Ты сильнее меня, — сказала Алена.
— Нет, — мать покачала головой. — Я просто старше. И у меня было больше времени научиться проигрывать. А ты всё ещё воюешь. И это правильно. Только не забывай, ради чего.
— Ради чего?
— Ради того, чтобы было за что просыпаться по утрам, — просто ответила Светлана Алексеевна. — Не ради мести. Не ради долга. Ради того, чтобы однажды, когда всё это кончится, ты смогла выйти в ту самую беседку, где вы все когда-то были счастливы, и не почувствовать боли.
Алена молчала. Слова матери отзывались где-то глубоко, в том самом месте, куда она боялась заглядывать. Беседка. Та самая. Заросшая, старая, но всё ещё стоящая. Она видела её недавно, когда ездила на Строителей. И сердце сжалось тогда так, что дышать стало трудно.
— Я боюсь, — прошептала она. — Боюсь, что ничего уже не будет. Что мы все разлетелись и никогда не соберёмся обратно.
— Может, и не соберётесь, — мать была безжалостно честна, как всегда. — Может, вы уже никогда не будете теми детьми из беседки. Но вы можете стать кем-то другим. Вместе. Или по отдельности. Главное стать. И остаться живыми.
За окном дождь усилился, забарабанил по стеклу с новой силой. В кухне стало совсем темно, и только свет одинокой лампы над столом выхватывал из полумрака два бледных лица.
— Он тебя любит, — вдруг сказала мать.
Алена вздрогнула.
— Кто?
— Ты знаешь кто. Космос. Он смотрит на тебя так, как смотрел Женя на меня. И как Серёжа смотрел. Такое не подделаешь и не спрячешь. Ты видишь это. Просто боишься поверить.
— Я не могу, мама. Я не имею права. Моя работа, его положение… это убьёт нас обоих. Или его. Или меня. Я не знаю, что хуже.
— А ты спроси у него, — Светлана Алексеевна чуть заметно усмехнулась — впервые за бог знает сколько времени. — Спроси, хочет ли он умирать с тобой или жить без тебя. Может, ответ тебя удивит.
Алена молчала долго. Дождь шумел за окном, часы тикали на стене, мать сидела напротив и ждала. Не давила, не требовала просто ждала, когда дочь сама найдёт ответ.
— Я не знаю, смогу ли, — наконец выдохнула Алена. — Не знаю, хватит ли сил. Не знаю, имею ли право тащить его в этот ад.
— А ты его не тащи, — мать покачала головой. — Он уже и так там. И не потому, что ты его позвала, а потому что не умеет иначе. Вы оба не умеете. Но, может, вдвоём легче будет гореть?
Алена подняла на неё глаза. В них стояли слёзы первые за этот разговор. Не от боли. От чего-то другого. От надежды.
— Ты правда так думаешь?
— Правда, — просто ответила мать. — Я тебя родила не для того, чтобы ты умерла в одиночестве. Я тебя родила для жизни для счастья, для любви. Даже если эта любовь будет трудной. Даже если за неё придётся платить. Любая любовь это плата. Вопрос только чем.
Они помолчали. Дождь за окном начал стихать, переходя в мелкую морось. Где-то далеко загудела электричка.
— Мне пора, — сказала Алена, но не двинулась с места. — Не хочется уходить.
— Знаю, — мать кивнула. — Но надо. У тебя там свои. А у меня снова тишина. Я уже привыкла.
Алена встала, наклонилась и поцеловала мать в лоб сухой, тёплый, пахнущий домом. Впервые за много лет.
— Спасибо, мам.
— За что?
— За то, что есть, за то, что научила и за то, что не даёшь утонуть.
Светлана Алексеевна ничего не ответила. Только сжала её руку на прощание крепко, по-своему.
Алена вышла в промозглую октябрьскую ночь, села в машину и долго сидела, глядя на мокрое лобовое стекло. В голове крутились мысли. Слишком много всего. Слишком много жизни для человека, который привык только выживать.
Она завела мотор и медленно выехала со двора. Фары выхватили из темноты мокрый асфальт, опавшие листья, пустую улицу. Никого. Только дождь и она.
Всю дорогу домой она думала о том, что мать права. Что, может быть, действительно легче гореть вдвоём. Что беседка стоит и ждёт.
Она припарковалась у своего дома, выключила двигатель и ещё долго сидела в темноте, слушая, как стучит сердце. Где-то там, в этом огромном и страшном мире, был человек, который ждал. Который смотрел на неё так, что хотелось стать лучше. Который был готов гореть вместе с ней.
Она не позвонила ему сегодня. Не решилась. Но впервые за долгое время она знала: позвонит. Обязательно. Не завтра, не послезавтра, но когда сможет произнести эти слова вслух. Слова о том, что она больше не хочет ждать. Что она хочет жить. По-настоящему и с ним.
А пока просто сидеть в машине, слушать дождь и верить, что утро принесёт не только новые кошмары, но и новую надежду. Потому что без надежды нельзя. Без неё только пепел. А пепел — не для неё. И не для них.
Но было капля тепла в эти дождливые дни. То что вытаскивало Алену из трясины вечных мыслей и переживаний. То, что заставляло улыбаться и радоваться. Это была Ольга.
Оля Сурикова, девушка Сашки, появилась в их жизни года два назад. Она была невысокой, с длинными русыми и удивительно теплыми карими глазами. Сурикова была полной противоположностью ребят. Веселая, оптимистичная, не связана с криминалом. Она была открытой, простой и искренней. Смотрела на Белого с каким то обожанием, а Сашка в свою очередь носил ее на руках. Алена радовалась за друга, он счастлив. Он нашел в своей жизни место для настоящей любви.
С ребятами он познакомил свою избранницу еще год назад. Алена сразу нашла общий язык со скрипачкой, а вот Надя отнеслась осторожно. Правда вскоре они все втроем смеясь пили чай на одной кухне, пока парни решали свои вопросы.
Ольга, свободная от криминальных драм и подковёрных игр, оказалась удивительно душевным человеком. Она не задавала лишних вопросов о работе Алены, не лезла в душу, но всегда была рядом, когда нужно было просто выпить чаю и поговорить о пустяках.
За этот год они стали почти подругами. Ольга звонила Алене по любому поводу: то рецепт спросить, то пожаловаться на Сашину занятость, то просто поболтать. Алена, привыкшая к вечному напряжению и двойным играм, в Ольге отдыхала. С ней можно было быть просто девчонкой — обсуждать тряпки, ругать дурацкие фильмы, смеяться над глупостями.
А когда Саша наконец сделал предложение, и сделал это красиво как нму и советовали, Ольга первым делом позвонила Алене.
— Ты представляешь? Представляешь? — голос в трубке звенел от счастья. — Он такой дурак, я чуть не разревелась прямо при всех!
— И ты согласилась? — смеялась Алена.
— Конечно, согласилась! — Ольга счастливо вздохнула. — Алён, поможешь мне с организацией? Ты же у нас гений планирования. Я в этом всём ни бум-бум, а Саша сказал — делай что хочешь, только чтоб ты была довольна.
Алена боялась. Прошлый праздник организованный ей закончился гробом, слезами и трауром. А вдруг это закончится так же? Да и зачем ей это все, своих что-ли дел нет. Но Сурикова была весьма настойчивой и после пары дней промывки мозгов, Алена согласилась. Но сказала, что будет только помогать, а самое основное все ещё висит на влюбленных.
Алена ездила по ресторанам вместе с Олькой и выбирала какой лучше. Ходила с ней и ее бабушкой на примерку платья. Кстати с Елизаветой Андреевной она быстро нашла общий язык. Хотя честно сказать не горела желанием с ней общаться.
Жизнь текла своим чередом. Белый все больше погружался в предстоящий праздник, поэтому вся работа упала на плечи ребят. Так еще и подарок, что собрались дарить, занимал слишком много времени. Им была трехкомнатная квартира на Котельнической набережной в высотке. Алене пришлось повозиться с документами, но ради друга было не жалко. Парни вместе с Васнецовой скинулись деньгами и усилиями, и уже за неделю до празднования ключи от квартиры были у них.
Неужели жизнь налаживается и у старшего лейтенанта началась белая полоса. Алена и вправду выдохнула в праздничной суматохе. Больше начала общаться с ребятами. Даже отец перестал сниться ей каждую ночь. Видимо она все таки начала жить.