Глава четвертая
Ночь коротка, цель далека;
Ночью так часто хочется пить,
Ты выходишь на кухню, но вода здесь горька;
Ты не можешь здесь спать, ты не хочешь здесь жить.
Ты хотел быть один - это быстро прошло,
Ты хотел быть один, но не смог быть один.
Твоя ноша легка, но немеет рука;
И ты встречаешь рассвет за игрой в Дурака.
«Последний герой» Кино
Самосожжение не могло длиться вечно. Пришло утро, когда Алена проснулась не с тупой болью за глазами и желанием забыться, а с ледяной, кристальной ясностью. Она лежала, глядя в потолок, и в её голове, как в пустом зале суда, звучал голос разума, заглушая все остальные. «Хватит. Ты всё проиграешь. Ты уже почти всё проиграла». Страх за себя, за него, за всю хрупкую конструкцию её двойной жизни, наконец, пересилил желание утонуть в чувствах и алкоголе.
Она перестала пить, резко и без срывов. Вите Пчелкину, который как-то вечером по привычке протянул ей стопку, она твёрдо сказала: «Не надо». Он удивлённо поднял бровь, но ничего не спросил, лишь кивнул с каким-то странным уважением. Она стала приходить в «Метелицу» трезвой, внимательной, с холодным умом, но без прежней ледяной стены. Она была просто Васькой.
Компания помогала ей развеяться, забыть о работе и давлении со стороны Введенского.
Но её работа проскальзывала в разговорах, в просьбах ребят помочь и она помогала. Разбирала и говорила, что лучше вписать или вообще убрать.
- Вот, Саш, смотри, - она пальцем указала на листок. - Этот документ, ловушка. Пункт седьмой, мелким шрифтом: в случае претензий со стороны "санитарно-эпидемиологической службы", а их легко организовать, арендодатель имеет право одностороннего расторжения договора и конфискацией всего товара в счет убытков. Там половина вашего груза и осядет.
Саша взял лист и быстро пробежал глазами по тексту на нем.
- Бля, - тихо выругался он. - А говорили, что договор типовой, вода.
- Вода то вода, но с цианидом. Вот другой вариант этого договора с измененным пунктом. - Алена достала другой лист и положила перед Сашей. - Нужно настаивать на этом варианте. Там ответственность делится поровну, а товар остается у вас до всех выяснений обстоятельств. Любой юрист, даже купленный, не сможет придраться. Все чисто и идеально. А вы не останетесь с голой жопой.
Ребята молча подняли на неё глаза, а Васнецова смутилась от столь пристального внимания к своей персоне.
- Аленка, да ты золото! - воскликнул Витя и улыбнулся своей самой широкой улыбкой, - Спасибо тебе за помощь.
- Да ладно тебе. Не чужие же люди, мне не сложно.
Их отношения с Витей невозможно было описать обычными категориями. Это не была дружба в классическом понимании, как с Филом и с его тихой поддержкой и прямотой. Не было того сложного, взрывного химического притяжения, как с Космосом. С Витей всё было проще и сложнее одновременно.
Пчёла никогда не относился к ней как к девочонке или сестре. С самого детства он видел в ней равного. Если Космос мог её дразнить, а Фил опекать, то Витя обращался с ней как с ещё одним пацаном в их стае, просто более умным и не склонным к мордобою без причины. Он ценил её острый язык, её способность видеть суть, её не женскую, стальную хватку. В их детской иерархии он был заводилой, а она стратегом, который в нужный момент могла сгладить углы. Идеальный тандем для проказ и первых, мелких авантюр, которые они, тогда еще молодые и счастливые, грезили о каком-то светлом будущем, в их компании. Которая, казалось никогда не смогла бы разойтись по разным сторонам. Их связывало, что-то помимо интересов, или учебы которая несомненно все же скрепляла. Они были небольшой, разношерстной, со своими косяками семьей. И Витю в этой семье, она без сомнений могла бы назвать братом, или человеком который в любой момент сорвется помочь если дать намек на то, что у нее что-то произошло, и нужен его взгляд, помощь или поддержка. Его бы можно было назвать идеальным другом, будь он таким в самом деле. Но Витя Пчёлкин был просто свойский, со своими скелетами в шкафу, которые когда нибудь показались бы и Алёна прекрасно понимала, что он не простой человек, не обычный парень из той стези незнакомцев, встречающихся на пути. Он был жестоким, алчным и преследовал всегда свои личные цели, иногда слишком амбициозные, а бывало и через чур грязные. Для него не было грани между можно и нельзя, если дело касалось чего то выгодного.
Свою шкуру он обеспечит, пойдет по головам и остановиться только если это будет как либо угрожать его близким и родным душам, его братству или любви. Но остановиться он не оборвав все на корню, а подумает как вывернуть ситуацию чтобы и он остался белый и пушистый, и люди его тронуты не были.
Именно Пчёла как-то сказал ей, лет в пятнадцать:
- Вась, ты у нас как шахматная королева. Со стороны кажется, что слабая, а ходить можешь в любую сторону и всех положить.
Он сказал это с уважением, без тени насмешки. Она это запомнила.
Когда ее мир начал рушиться, Васнецова потянулась к бутылке, чтобы заглушить боль от происходящего между ней и Космосом, страха перед Введенским и тяжести двойной жизни, именно Витя стал ее немым спутником в этом падении. Он не читал нотаций, не спрашивал: «Зачем?» Он просто был рядом. Мог часами сидеть с ней в баре или у себя дома, молча наливая, когда её стакан пустел. Он слушал её редкие, обрывочные фразы, её пьяные монологи о долге, страхе и предательстве. И всё понимал без объяснений.
Они были из одного теста , оба выросли в этом полу криминальном мире, оба научились крутиться, оба понимали цену риска и силу молчаливого договора.
Но Пчёлкин мог быть и провокатором. Как-то раз, когда Алена, уже взявшая себя в руки, слишком уж отстраненно и «по-ментовски» ответила на чью-то реплику за столом, Пчёла ехидно заметил:
- Опа, наш законник совсем от народа оторвался. Чай, уже и забыл, как с нами, грешными, по-человечески говорить?
Это был укол, но укол нужный. Он напоминал ей, кто она здесь, на этом берегу. Он не давал ей окончательно уйти в роль, потерять связь с той частью себя, которая была своей.
Их самые важные разговоры происходили без лишних слов. Взгляд, короткая фраза, намек. После того как она протрезвела и провела жёсткие границы с Космосом, Пчёла как-то задержался с ней у бара, когда все уже разошлись.
- Ну что, королева, вернулась на трон? - спросил он, закуривая.
- Пробую,- ответила она. - Трон шаткий.
- Ага,- он кивнул, выпустив дым. - А конь под тобой всё тот же. Нервный, сбить тебя норовит.
Он говорил о Космосе.Она промолчала.
- Я ему говорю:отстань, дурак. Она тебя, как щенка, на поводок посадила, потому что иначе тебя волки сожрут. А он мычит. Не понимает, что поводок-то спасительный.
Это было его признание.Его понимание её мотивов. И его молчаливое одобрение ее жесткой тактики.
Пчёла был одним из немногих, кроме нее самой, кто видел всю картину целиком. Её положение в КГБ, её чувства к Космосу, ее двойную игру. Он не знал всех деталей, но схватывал суть. И он был на её стороне. Не из сентиментальности, а из прагматизма. Он считал её самым ценным активом. И как ценный актив, её нужно было беречь.
Их связь была лишена сантиментов. Это был деловой альянс, скрепленный старой дружбой, взаимным уважением и общим знанием правил игры в том опасном мире, где они выросли. Он был её тылом. Не таким теплым, как у Нади, и не таким несокрушимым, как у матери. Но тылом надёжным, понятливым и абсолютно лишенным иллюзий. С Витей можно было не притворяться. Можно было просто быть уставшей, злой, напуганной. И знать, что в ответ не получишь утешения, но получишь стакан, зажигалку и молчаливую готовность прикрыть твою спину в любой, даже самой безнадёжной, передряге. И в этой жестокой реальности их мира такая связь ценилась дороже любых клятв в вечной дружбе.
С Космосом всё осталось сложным. Между ними висело то самое молчаливое соглашение о временном перемирии, которое они нарушали по ночам. Это были уже не те пьяные, разрушительные столкновения, а что-то более отчаянное и печальное. Встречи случались реже, но всё так же неизбежно, как прилив. Он приходил поздно, иногда выпивший, иногда просто измотанный. Они почти не разговаривали. Слов не хватало, или они были слишком опасны. Всё, что им нужно было сказать, выражалось в прикосновениях, жадных, цепких, полных немой тоски и неразрешенного вопроса. Это был болезненный ритуал, попытка через физическую близость найти ответ, которого не было.
И вот однажды, после одной такой тихой, почти невыносимо нежной встречи, они лежали в её постели. Дождь стучал по стеклу. Алена чувствовала, как его сердце бьётся у неё под щекой, и знала, что дальше так продолжаться не может. Её собранность, её решение взять себя в руки, требовало финальной точки. Или хотя бы многоточия с четкими условиями.
- Кос, - тихо сказала она, не поднимая головы. - Нам нужно поговорить.
Он напрягся, его рука на её спине замерла.
- Опять про «ошибку»?
- Нет. Про правду.
Она отодвинулась, села, укутавшись в простыню. Он остался лежать, глядя на неё снизу вверх, и в его глазах читалась готовность к удару.
- Я не могу так больше, - начала она, и её голос звучал не как у старшего лейтенанта, а как у очень уставшей девушки. - Эти встречи, они нас не спасают. Они нас добивают. Каждая из них как наркотик. На минуту становится легче, а потом наступает ломка в тысячу раз хуже. Я снова начинаю пить, чтобы не чувствовать вины и страха. Ты лезешь в ещё большие передряги. Мы калечим друг друга, Кос. И самое ужасное, мы делаем это, потому что зависимы друг от друга. Да, - она увидела, как он вздрогнул от этого слова, произнесенного вслух впервые. - Зависимы. И это моя самая большая проблема.
Он приподнялся на локте, лицо его было серьёзным.
- Проблема? Чувства это проблема?
- В моей ситуации да! - голос ее сорвался, в нём прорвалось накопленное отчаяние. - Ты не просто мужчина, который мне нравится. Ты объект оперативной разработки моего начальника. Ты слабое звено в цепи, за которую он может ухватить, чтобы добраться до Саши, до Орлова, до всех. Моя любовь к тебе это слепое пятно. Это брешь в моей броне, через которую Введенский может убить нас обоих. Представь, если он узнает. Что он сделает? Прикажет мне тебя завербовать? Или шантажировать тебя через меня? Или просто возьмёт и посадит, чтобы сломать меня и выйти на остальных? Ты думаешь, он на такое не способен?
Она замолчала, переводя дух. Комната была наполнена только звуком дождя.
- Я каждое утро прихожу к нему в кабинет, - продолжала она тише, но с той же страстной интенсивностью. - И я вижу, как он смотрит на меня. Как оценивает. Он уже не ждет быстрых результатов. Он ждет моей ошибки. Ждёт, когда я не выдержу и сама что-нибудь ляпну. Или когда на тебя что-нибудь найдёт. А ты, как нарочно, не даёшь ему повода усомниться в том, что ты идеальная мишень. Конфликт с отцом, драки, выпивка, эта твоя вечная готовность лезть на рожон. Ты сам светишься, как новогодняя ёлка, для таких, как он. И я не могу тебя остановить. Потому что я не имею права лезть в твою жизнь. Потому что любое моё слово, любой совет это уже пересечение линии, за которую меня могут уничтожить.
Космос молчал. Он сел, спустил ноги с кровати, его спина, повернута к ней, была напряженной.
Он слушал её монолог, сидя в ее темной и пустой квартире, и чувствовал как внутри него оседает тяжелый, черный осадок. Не обида, не вспышка ярости, как раньше, а что то более страшное, безоговорочное, холодное понимание.
Мысли текли с жестокой ясностью, как капли дождя по стеклу.
Она говорит не как женщина, а как стратег. Каждое слово не эмоция, а расчётный ход. Он слышит в её голосе не страх за «нас», а страх за его, как за уязвимую единицу в её уравнении. Это унизительно и безумно правильно.
Он слабое звено. Идеальная мишен». Эти слова резанули по живому, потому что в них не было лжи. Да, он светится. Своими драками, своей тоской по отцу, своей ненавистью к мачехе, своей пьяной тоской по ней. Он ходячая мишень для таких, как её Введенский. И она это видит. Видит его не героем, не любовником, а проблемой, которую нужно изолировать.
Он стоит на своём берегу, разбитом, грязном, полном ярости и беспомощности. Она на противоположном, выстроенном из холодных бумаг, служебных инструкций и железной воли. И расстояние между ними не вода, а пропасть ее долга и его опасности. Переплыть нельзя. Можно только утянуть друг друга на дно.
Холодная война, играть роль. Это звучало как приговор. Значит, всё настоящее, те ночи, те прикосновения, та немыслимая близость должно быть заперто в какой-то потайной шкатулке памяти. А снаружи только кивки, только взгляды мимо, только «Привет, Кос» и «Пока, Вась». Адская, бесчеловечная игра. Но игра, правила которой диктует не каприз, а угроза уничтожения. Его уничтожения.
В её словах не было ни капли надежды на «может быть». Не было «подождём» или «когда-нибудь». Было чёткое, как удар топора: «пока не изменится обстановка». А обстановка, он чувствовал, будет только ужесточаться. Это не пауза. Это форма существования. Возможно, навсегда.
Чувства были слоями, как пласты земли после оползня.
Глубже всего леденящая пустота. Та самая, из-за которой он и пил, и лез в драки. Ощущение, что его, по сути, вычеркнули из её реальности как человека. Оставили как фактор риска, который нужно минимизировать. Это было больнее, чем если бы она сказала, что не любит.
Поверх жгучее унижение. Он, Космос Холмогоров, всегда считавший себя сильным, тем, кто диктует правила во дворе, а потом и в своих делах, оказался обузой для женщины, которую любит. Та, которую он инстинктивно хотел защищать, теперь защищала его от него самого и от последствий их любви. Это ломало его представление о себе.
Едва тлеющий уголёк признание её правоты. Самый мучительный слой. Он ненавидел её в этот момент за эту правоту. Но заглушить её внутри себя не мог. Он видел ту же картину, её начальник, его собственная беспорядочная жизнь, тень отца. Она не драматизировала. И от этого его бунт становился детским, глупым и смертельно опасным.
И, наконец, странное, почти бесчувственное спокойствие. Когда все эмоции выгорели, осталась усталая ясность. Враг обозначен и враг этот не она, а Введенский и собственная его, Космоса, уязвимость. Цель поставлена: перестать быть слабым звеном. Не для того, чтобы вернуть её, эту надежду она методично убила, а для того, чтобы перестать быть той петлей, которую могут накинуть ей на шею.
Мысли, что жгли его сейчас, уводили его в прошлое, туда где все было проще, а чувства только зарождались, неуклюжие и яростные.
Он влюбился не сразу. Вначале она была просто Васькой, одноклассницей, девчонкой со двора и подружкой его Нади. Девчонкой, которая могла встать поперек когда они с Пчелой задевали кого-то слабее. Которая смотрела на него не с восхищением, как все, а с оценкой. Как будто взвешивала на невидимых весах и постоянно находила недостачу.
Перелом случился в седьмом классе. Он помнил это так, как будто это было вчера. Они гоняли мяч по двору. Он, желая впечатлить пацанов, сделал подкат противнику из за чего тот упал и разодрал локоть в кровь. Алена, которая шла на тренировку по борьбе, замерла. Подошла не к тому пацану, а к нему. К Космосу. Он на всю жизнь запомнил, что она ему тогда сказала:
- Сильный типо? Сильный это когда ты можешь, но не делаешь. А ты просто хочешь показаться перед пацанами. Жалко.
А потом она ушла. Ушла помогать тому парню подняться. В тот момент его не обуяла злость. Его пронзило. Он увидел в её глазах не осуждение, а разочарование. И это разочарование жгло хуже любого огня. Он хотел чтобы она смотрела на него иначе. Но как?
Его тактика привлечения ее внимания была странной и по детски милой. Он ставил подножки ей в школе, но не так чтобы упала, а чтобы слегка споткнулась и зло посмотрев на него ушла. Дразнил её, тогда он придумал по его мнению самую гениальную дразнилку. "Васек-карасек". Как она злилась, а он просто смотрел на неё. Как маленький мальчик смотрит на новую машинку в детском мире.
Случайные столкновения уже в более старших классах. На входе в столовую например. Он говорил только " Ой, извини, я не заметил", а сам плыл от малейшего контакта с ней, от запаха её шампуня, от ее духов и от красивых серых глаз, что смотрели на него чаще с злостью.
Он мог стащить её тетрадь, чтобы Алена, которая была на полторы головы ниже его, прыгала за ней пытаясь достать.
Однажды, когда она готовилась к какой то олимпиаде в пустом классе, он зашёл и сел на парту за которой она сидела.
- Че учишь?
- Не твое дело, Космосила - не отрываясь от тетради бросила она. - Ты бы лучше свою успеваемость подтянул.
- А ты поможешь? - спросил Холмогоров, сам удивляясь своей наглости.
Она наконец подняла на него глаза.
-А зачем? Чтобы ты потом на жизнь жаловался?
И вдруг она неожиданно улыбнулась. Не своей обычной, снисходительной или язвительной улыбкой, а какой-то другой. Усталой, может быть. Или просто человеческой.
- Знаешь,Кос, ты же не дурак. Просто ленивый. И злой от того, что папа хочет, чтоб ты был гением, а тебе это в лом.
Он остолбенел. Она угадала. Попала в самую точку его тогдашней, юношеской боли. И сказала это без насмешки, почти по-дружески.
- Так что иди и злись в другом месте,- она снова уткнулась в книгу. - У меня учеба.
Он ушёл тогда, чувствуя странное опустошение. Его привычные методы, дразнить, злить, привлекать внимание хаосом, вдруг показались ему жалкими. Она видела сквозь них. Видела ту самую трещину, о которую он спотыкался. И от этого ему захотелось не дразнить её, а стать лучше. Чтобы она посмотрела на него и увидела не злого и ленивого парня, а кого-то, кого можно уважать.
Но стать лучше не получилось. Получилось наоборот. Он ушёл в бунт глубже, во дворовые разборки, в первые папиросы, в мелкое хулиганство, отчасти назло отцу, отчасти чтобы доказать ей, что он может быть сильным в его мире, раз не выходит в её, учебном. Он ловил её взгляд после очередной драки, с разбитой губой, надеясь увидеть хотя бы испуг, беспокойство. А видел всё то же разочарование и усталую досаду. «Опять? Ну и идиот.»
Так и шло. Он выпендривался, бунтовал, светился, как маяк неприятия всего правильного. Она училась, занималась спортом, качала волю и смотрела на него иногда с таким непониманием и грустью, что ему хотелось провалиться сквозь землю.
Он влюблялся в неё всё сильнее, с каждой ее победой на соревнованиях, с каждой ее насмешливой улыбкой, адресованной не ему. И чем сильнее влюблялся, тем нелепее и агрессивнее становились его попытки до нее достучаться. Это был порочный круг. Любовь рождала желание привлечь внимание, желание привлечь внимание выливалось в тупое хулиганство, которое отталкивало ее еще дальше.
И теперь, спустя годы, он сидел здесь, в ее квартире и понимал, что в сущности ничего не изменилось. Он всё так же пытался до неё достучаться. Только теперь методами взрослого, испорченного мужчины. Пьяными визитами, скандалами, физической близостью. И она, как и тогда в школе, смотрела на него, видя не любовь, а проблему. Слабое звено. Как фонарь среди непроглядной темноты, но который светит не для нее, а для ее врагов.
Осознание этого было горше всего. Его детская, неумелая любовь, выраженная в тупых подножках, и его взрослая, отчаянная страсть, вылившаяся в ночные визиты, по сути, были одним и тем же. Криком слепого щенка, который не умеет любить иначе, как кусаясь. А она всё это время ждала от него не крика, а тишины. Не яркого, опасного света, а надежной тени. И он, как и в четырнадцать лет, снова не смог это понять.
- И что ты предлагаешь? - спросил он наконец, глухо. - Окончательно разойтись? Сделать вид, что ничего не было?
- Я предлагаю трезвость, - твёрдо сказала Алена. - Не в плане алкоголя. В плане головы. Нам нельзя быть вместе. Не сейчас. Может быть, никогда. Пока всё так, как есть. Любая наша связь это оружие в руках Введенского. Я не могу позволить ему иметь такое оружие против тебя. Поэтому этиивстречи, - она с трудом выговорила слово, - должны прекратиться. Мы должны научиться быть просто друзьями. Или хотя бы нейтральными сторонами.
Он резко обернулся. Его лицо исказила боль.
- Просто друзья? После всего? Ты с ума сошла, Вась! Ты думаешь, я смогу смотреть на тебя и не помнить, как ты...
Он не договорил, с силой сжал кулаки.
- Ты сможешь! - выкрикнула она, и в её глазах стояла холодная ярость. - Потому что иначе будет хуже! Я не могу тебя защитить, если буду рядом с тобой в этом смысле! Моя единственная возможность что-то сделать это оставаться в тени, быть для них полезным винтиком, который ничего не чувствует. А чувства к тебе я не могу скрыть. Это видно. Это чувствуется. Надя видит. Витька видит. Рано или поздно это увидит и он. И тогда он нажмет на тебя. Или на меня. Или на твоего отца. И мы все полетим в тартарары.
Она подошла к нему, села на корточки перед ним, взяла его сжатые кулаки в свои ладони.
- Пожалуйста, пойми. Это не отказ, а отступление. Чтобы сохранить хоть что-то. Чтобы была возможность когда-нибудь, если этот кошмар закончится.
Её голос дрогнул и прервался.
Космос смотрел на её руки, сжимающие его кулаки. Потом медленно разжал пальцы и взял её ладони в свои. Его прикосновение было тяжелым, полным неподдельного страдания.
- Ты просишь невозможного, - прошептал он. - Ты просишь меня перестать тебя хотеть. Перестать думать о тебе. Когда ты единственное настоящее, что у меня осталось во всей этой мути.
- А ты просишь меня выбрать между тобой и жизнью, - так же тихо ответила она. - Твоей жизнью. Я не могу играть с такими ставками. Я уже проигрываю.
Они сидели так, в немом поединке, где оба были и палачами, и жертвами. Дождь за окном стихал.
- Значит, как? - наконец спросил он, и в его голосе появилась хриплая покорность. - Встречаемся в баре, киваем друг другу, и всё?
- Да, - выдохнула она, чувствуя, как внутри всё разрывается. - И всё. Никаких ночных визитов. Никаких намёков. Никаких разговоров с глазу на глаз. Только на людях. Только в рамках общей компании. Мы должны научиться этому, на кону все, что нам дорого.
Он долго молчал, потом медленно, будто каждое движение причиняло боль, поднялся. Начал одеваться. Она не останавливала его, сидя на полу и наблюдая, как он превращается из её Космоса в просто знакомого парня, которого нельзя трогать.
Одевшись, он подошел к двери. Остановился, не оборачиваясь.
- Ты права,- сказал он в дерево двери. - Черт бы тебя побрал, но ты права. Это ад. Но ты выбрала его сама. И теперь тащишь в него меня. Ладно, я буду играть по твоим правилам, Васнецова. Но знай, это не конец, а пауза. И рано или поздно эта пауза закончится. Либо твой начальник получит по зубам, либо мы с тобой. Больше вариантов я не вижу.
Он вышел, тихо прикрыв дверь. Алена осталась сидеть на полу, обхватив колени руками. Боль была острой и чистой, без привкуса алкоголя и самообмана. Она выбрала путь максимальной жесткости к себе и к нему, чтобы выжить. Чтобы у них был хоть какой-то шанс на какое-то будущее. Теперь всё зависело от того, смогут ли они оба выдержать эту новую, ледяную дистанцию. И от того, сколько времени у них осталось до того, как внешний мир в лице Введенского ворвется в их хрупкое перемирие и потребует своей кровавой дани.
Будни Алены окончательно превратились в череду отточенных ритуалов. Утро Лубянка, доклад Введенскому, состоящий из безупречных по форме, но пустых по содержанию справок. Она научилась говорить так, чтобы звучало много, а значило мало. Она стала мастером бюрократического трепа, направляя его запросы в архивные дебри и межведомственные согласования. Ее ценность для него теперь заключалась не в оперативной информации, а в ее способности безупречно оформлять бумаги, создавая видимость бурной деятельности.
Дни проходили в кабинете за составлением запросов в Госбанк и Минфин, они все еще рассматривались, и в анализе старых, ничего не значащих дел. Ее разум был занят, и это спасало от навязчивых мыслей. Вечера «Метелица». Она снова стала своей, но другой. Спокойной, наблюдательной. Она поддерживала разговор, смеялась шуткам Пчелы, обсуждала с Надей житейские мелочи, обменивалась с Филом парой фраз о спорте. С Космосом, нейтральный кивок при встрече, взгляд, скользящий мимо. Никаких провокаций. Он, со своей стороны, тоже держался.
Пил, но без прежнего саморазрушительного надрыва. Иногда их взгляды встречались на секунду дольше положенного, и в воздухе снова вспыхивало то самое напряжение, но они оба отводили глаза, следуя новым правилам.
Но за этим внешним спокойствием копилась усталость. Холодная, свинцовая. Она держала все в себе, страх, одиночество, тяжесть постоянной лжи. Надя чувствовала ее состояние, но их общение было на уровне действий, а не слов. С Пчелой можно было молчать, но не исповедоваться. С матерью такие разговоры были невозможны по определению. Оставался один человек.
Она пришла к Филу без звонка, под вечер. Он жил в простой, но очень ухоженной однушке недалеко от спорткомплекса, где тренировался. Все здесь было функционально, чисто и говорило о дисциплине. Гантели у стены, спортивная форма, аккуратно разложенная на стуле, запах свежего белья.
Фил открыл дверь в тренировочных штанах и майке, с полотенцем на шее. Увидев ее, не удивился, лишь кивнул и отступил, впуская.
- Чай будешь?Или уже что покрепче? - спросил он, двигаясь на кухню.
- Чай,- сказала Алена, снимая пальто. - Крепкий.
Они сели за кухонный стол. Фил поставил перед ней большую кружку и сел напротив, сложив перед собой мощные, покрытые мелкими шрамами руки. Он ждал.
Алена долго молчала, согревая ладони о кружку. Потом вздохнула, и слова пошли сами, тихо, без пафоса.
- Я не справляюсь, Валер. Не с делами, с ними все нормально. Я с собой не справляюсь.
Он не перебивал, не задавал вопросов. Просто смотрел на нее своим спокойным, проницательным взглядом.
- Я разорвана пополам, - продолжала она. - И каждая половинка ненавидит другую. Одна половинка это старший лейтенант. Она знает устав, пункты статей, методы оперативной работы. Она понимает, что мои друзья преступники. Что их нужно сажать. И она боится, что ее раскроют, и она сядет вместе с ними. Другая половинка это Васька. Она знает, что эти«преступники ее семья. Что они дрались за нее в детстве, что они смеются над ее шутками, что они единственные, кто меня знает настоящую. И она готова ломать все правила, лишь бы их защитить.
Она сделала глоток чая, ее руки слегка дрожали.
- И между этими половинками нет моста, Валер. Есть пропасть. И я каждый день хожу по её краю. А в этой пропасти... - она замолчала, собираясь с духом. - В этой пропасти он. И с ним всё ещё сложнее. Потому что это уже не про дружбу. Это про что-то другое. Что мешает думать. Что заставляет делать глупости. И от чего я теперь отгородилась колючей проволокой, потому что иначе мы оба погибнем.
Фил медленно кивнул.
- Ты поступила правильно.
- Правильно? - она горько усмехнулась. - А что такое «правильно» в нашей ситуации? Предать своих правильно? Пойти против закона правильно? Разбить человеку сердце, чтобы его спасти, правильно? Где тут эталон, Валер? Где мера? Я потеряла ее.
- Меры нет, - тихо, но четко сказал Фил. - Есть только выбор. И ответственность за него. Ты сделала выбор в пользу своих. Теперь неси за него ответственность. Без нытья.
Его слова, жесткие, как удар, встряхнули ее.
- Я и несу!- выплеснула она. - Каждый день! Я вру начальнику, я подделываю отчеты, я рискую свободой! Но что дальше? Куда это ведет? Я не могу вечно балансировать! Рано или поздно я упаду и тогда утащу за собой всех.
- Значит, не дай себе упасть, - невозмутимо ответил Фил. - Ты же сильная. Зачем пришла? Чтобы я тебя пожалел?
- Нет! - она резко встряхнула головой. - Я пришла потому что ты единственный, кто не врет. Ни себе, ни другим. Ты не играешь в эти игры. Ты просто есть. Мне нужна точка опоры. Хотя бы чтобы понять, не сошла ли я уже с ума окончательно.
Фил откинулся на спинку стула, разглядывая её.
- Ты в своём уме. Больше, чем когда-либо. Сумасшедшие не задают таких вопросов. Они уверены, что правы, а ты сомневаешься. Это признак адеквата. Что касается точки опоры - он помолчал. - Ее нет вообще, Алён. Ее нельзя найти в другом человеке. Ее можно построить только внутри себя. Из того, во что ты веришь. Что для тебя важно?
- Вы, - не задумываясь, выпалила она. - Надя с Наташкой, Саша, Витька, ты и он. Мать. Даже этот чертов Орлов. Их безопасность. Чтобы они жили.
- Вот и вся твоя опора, - сказал Фил. - Их безопасность. Все, что ты делаешь ради этого. Даже эта твоя херня с Космосом. Это не жестокость. Это цена их безопасности. Когда начинаешь об этом забывать и жалеть себя, напомни. Ты платишь по счетам. По своему выбору.
Он говорил без пафоса, просто говоря факты. И в этой простоте была странная, суровая правда.
- А если счет будет слишком большим? Если заплатить придётся чем-то непоправимым? - спросила она почти шепотом.
- Это будет все еще твоя ответственность, - так же тихо ответил он. - И никто, кроме тебя, ее не понесет. Но если не попробовать, тогда ты будешь нести ответственность за то, что не попробовала. И это, мне кажется, хуже.
Они допили чай в тишине. Гнетущий ком в груди Алены начал понемногу рассасываться. Он не дал ей ответов. Он дал ей перспективу. Четкую и неудобную, но свою.
- Спасибо, Валер, - сказала она, вставая. - Я попробую не свалиться.
- Свалишься - поднимем, - он тоже встал, и его крупная ладонь легла ей на плечо на секунду, твердо и тепло. - Но лучше не надо. Всем потом неудобно будет.
Уходя, она почувствовала, что тяжесть не ушла, но обрела форму. Не хаотичную массу страха, а груз. Тяжелый, но который можно нести, если знать, зачем. Фил не утешил ее. Он поставил ее на ноги. Напомнил, что она сама выбрала этот путь. И теперь ее долг идти по нему до конца, не оглядываясь на пропасть по сторонам и не жалея о том, что пришлось оставить на краю. Это был самый жесткий и самый нужный разговор за последние месяцы. Он вернул ей ощущение контроля. Не над ситуацией, а над собой. А этого, как оказалось, было достаточно, чтобы сделать еще один шаг.
Ночь встретила ее прохладным ветром. Она шла по темным улицам к своей машине, и шаги ее были ровными, твердыми. В голове, наконец, прояснилось. Страх никуда не делся. Он был тут же, старый знакомый, обжимающий виски холодными пальцами. Но теперь он имел форму и название. Он был ценой. Платой за безопасность своих. А любовь к Космосу, та самая, что рвалась наружу каждым нервом, была ее личной частью этого счета. Самая болезненная статья расхода.
Она села за руль, но не завела мотор сразу. Смотрела на темные окна спящих домов. Холодная война с ним. Бумажная мишура для Введенского. Вечная настороженность. Все это было не наказанием. Это был выбор. И Фил был прав, раз уж она его сделала, то и отвечать за него придется ей одной, до конца.
Она завела машину. Фары выхватили из тьмы кусок асфальта. Путь вперед не сулил покоя. Он сулил постоянное напряжение, риск и необходимость каждый день душить в себе слабость. Но теперь у нее была не смутная тоска, а четкая, пусть и безрадостная, цель, держать оборону. Быть их невидимым щитом в системе, которая жаждала их сломать.
Равновесие, которое она с таким трудом нашла, было хрупким, как тонкий лёд над черной глубиной. Любой неверный шаг, ее, Космоса или Введенского, мог его разрушить. Но теперь, по крайней мере, она стояла на этом льду не с закрытыми глазами, а зрячей, чувствуя каждую трещину под ногами и понимая, ради чего ей нужно удержаться.
Она тронулась с места, растворяясь в ночной Москве. Не к дому, где ждало одиночество, а в сторону ещё одного недописанного отчета, еще одного хода в ее бесконечной партии. Борьба не закончилась. Она только что перешла из стадии хаотического отступления в стадию выверенной, безжалостной к себе обороны. И это была ее единственная, отчаянная и бескомпромиссная, победа на сегодня.