Глава третья
Научи меня всему тому, что умеешь ты,
Я хочу это знать и уметь.
Сделай так, чтобы сбылись все мои мечты,
Мне нельзя больше ждать, я могу умереть.
Но это не любовь.
«Это не любовь» Кино
Следующие несколько дней превратились для Алены в виртуозное жонглирование масками. Утро начиналось с кабинета Введенского, где она отдавала честь и докладывала о незначительном прогрессе, подкрепляя свои слова новой порцией безупречно составленных, но намеренно туманных справок. Подполковник кивал, одобрял её усердие, но в его глазах всё чаще мелькало
нетерпение.
- Конкретики, Васнецова, конкретики! - ворчал он в конце очередного доклада. - Я понимаю, что вы стараетесь. Но время-то идёт. Наши «друзья» не сидят сложа руки.
- Понимаю, товарищ подполковник, - отчеканила Алена. - Но для конкретики нужен более глубокий доступ к финансовой документации. Те схемы, которые я пока выявляю, словно айсберг. Видна верхушка, но есть еще однодневки, подставные лица. А основная масса, финансовая начинка, скрыта. Нужны запросы в Госбанк, в Минфин. А это, - она сделала паузу, изображая профессиональную досаду - бюрократические проволочки на недели.
Введенский хмыкнул, но кивнул. Он не любил, когда ему указывали, но логика была железной. Это был её второй ход, направить его аппетиты в лабиринт официальных запросов, который замедлит любую активность. Она получила добро на составление запросов, каждый из которых должен был пройти три инстанции и быть одобрен десятком лиц. Идеальная пауза.
Вечерами она старалась бывать в «Метелице», но теперь ее присутствие там было иным. Она не просто пила и смеялась. Она слушала. Впитывала обрывки разговоров о новых точках, о проблемах с крышей на вещевом рынке, о напряжении с группировкой южных. Она ничего не записывала, но всё откладывала в памяти.
Как-то раз, когда Космоса за столом не было, тот уезжал на какие-то разборки, а Саша с Филом о чём-то спорили в углу, к ней подсела Надя.
- Что-то ты, Алёнка, стала какая-то отстраненная, - сказала Надя, прикуривая. - Как будто опять за своим стеклом. Или это новая служебная маска?
Алена внимательно посмотрела на неё. С Надей нельзя было врать напрямую, она чувствовала ложь на запах.
- Маска, которая нужна, чтобы выжить там, - честно ответила Алена. - И чтобы видеть больше, слышать и помогать.
Надя затянулась, выпустила струйку дыма:
- Помогать? Рискованно. Наши дела это болото. Чем ближе подходишь, тем глубже затягивает. Даже с сапогами.
Орлова сказала это спокойно, она знала что говорит. С детства ведь погрязла в этом самом болоте.
- Я не собираюсь лезть в болото, - сказала Алена. - Я хочу нарисовать его карту. Для тех, кто уже в нём. Чтобы они знали, где твердая почва, а где трясина.
Надя долго смотрела на неё, а потом медленно улыбнулась. Своей теплой, почти материнской улыбкой.
- Ну, картограф ты у нас всегда был первоклассный. Помнишь, как в девятом ты нам план побега с урока черчения нарисовала? Сработало на ура, - она помолчала. - Если что я твоя сестра. Может и не по крови, а по всему остальному. Тяжело станет кричи. Я всегда помогу, даже если придется погрязнуть в этом болоте еще больше.
Этот разговор стал для Алены важнее любой директивы. Это был негласный карт бланш, понимание. Теперь у неё была не только связь с Пчелой и Филом, но и молчаливое одобрение самой проницательной из них. Её сестры.
Космос вернулся с разборок мрачным и помятым. На щеке у него красовался свежий синяк. Увидев Алену, он лишь кивнул и уселся в дальнем конце стола, уставившись в стакан. Но когда все стали расходиться, он задержался.
- Вась, - окликнул он её на выходе. - Проведёшь? У меня коленка болит, за руль не тянет.
Она кивнула. Они сели в её машину, и какое-то время ехали молча. Город проплывал за окном, оранжевый от света фонарей.
- Неудачно съездил? - наконец спросила она.
- Да нормально, - буркнул он. - Всё утрясли. Просто опять эта сука отцу мозг компостирует. Звонила, истерила, что я квартиру свою разгромил. А я там и не был две недели, - он с силой ударил ладонью по бардачку - Ненавижу её. И его за то, что он её слушает.
Алена съехала на обочину в тихом переулке и выключила двигатель.
- Кос, может, он не слушает ее. Может, он просто одинок. И цепляется за то, что есть.
Он повернулся к ней, и в свете уличного фонаря его лицо выглядело удивительно молодым и ранимым.
- Одинок? У него есть я! Но я не тот, кого он хотел. Не учёный, я блять не нормальный! Я позор для его фамилии, как она ему говорит.
- Ты его сын, - твёрдо сказала Алена. - И ты борешься по-своему. Может, неправильно, но ты не сдаешься. Он должен это видеть.
Космос смотрел на нее широко открытыми глазами. Потом он медленно потянулся и осторожно, почти несмело, коснулся её щеки рядом с тем местом, где лежал его синяк. Его пальцы были шершавыми, тёплыми.
- Ты всегда знаешь, что сказать, Васнецова. Даже когда говоришь жёсткие вещи. Спасибо.
Они сидели так, в тишине машины, разделяя пространство, которое было наполнено невысказанной нежностью и общим пониманием боли.
- Ладно, вези меня, - наконец сказал он, убирая руку. - А то засну тут.
На следующий день на стол к Введенскому легла служебная записка Алены. В ней, со ссылками на оперативные данные, указывалось на возможную попытку конкурентов Южной группировки дискредитировать деятельность отдельных кооперативов, связанных с интересующими их лицами, путем организации провокаций с подбросом наркотиков. Данные были сфабрикованы, но основаны на реальных слухах из того же бара «Метелица».
Это была её первая активная операция по дезинформации. Цель, заставить Введенского и его людей сфокусироваться на вымышленной угрозе со стороны конкурентов, отвлекая внимание от реальных действий бригады. А заодно косвенно предупредить Сашу и других о потенциальной опасности такого сценария, ведь информация о подбросах могла случайно просочиться в их среду.
Введенский вызвал её и, похвалив за бдительность, поручил разработать меры по противодействию. Она снова получила время и пространство для маневра.
Вечером того же дня она позвонила Филу и, не вдаваясь в детали, попросила передать Саше, чтобы «в ближайшее время уделили особое внимание чистоте на своих торговых точках, возможны нежелательные визиты санитарных или иных проверок с провокационной целью». Услышанное в «Метелице» слово «наркотики» она заменила на более нейтральное «провокации». Фил, как всегда, просто ответил: «Понял. Будет сделано».
Ложась спать, Алена чувствовала изнеможение, но не опустошение. Она была подобна шахматисту, который ведёт сложную партию на двух досках одновременно. На одной, с Введенским, где каждый ход должен был выглядеть логичным для системы. На другой, с самой судьбой, где она пыталась выстроить хрупкую защиту для тех, кто был ей дорог.
Она знала, что самое сложное впереди. Что рано или поздно ей придётся пожертвовать какой-то пешкой в игре с Введенским, чтобы сохранить королей на своей настоящей доске.
И ей страшно было думать, кем или чем может оказаться эта пешка. Но пока она чувствовала странную силу в этой двойной жизни. Она больше не металась. Она действовала. И в этом была ее новая, опасная свобода.
Осень вступала в свои права. Москва медленно погружалась в большую суету. Люди вернувшиеся с отпусков бегали как проклятые по шумным московским улочкам. Школьники которые вновь пошли в школу, правда кто то впервый раз, а кто то уже в последний. В этот раз сентябрь выдался пасмурным, солнце почти не было. А дожди стали частым явлением. Было ли это совпадение или плохим знаменованием? Черт его знает. Но жизнь старшего лейтенанта Васнецовой, на удивление стала легче, хотя нет, не легче, напряжение было её постоянным спутником, каждый день начинался с внутренней проверки масок. Но исчез мучительный разлад. Она больше не металась между двумя берегами, пытаясь удержаться на хрупком плоту. Она построила свой собственный мост. Хрупкий, опасный, но её.
Она не лезла в обсуждение дел, но когда разговор касался чего-то, где требовался холодный расчет или знание формальностей, все невольно оборачивались к ней.
- Вась, а если тут бумагу такую подать, они завязнут? - спрашивал Саша, разглядывая какой-нибудь документ. И она, не заглядывая в Уголовный кодекс, он у неё уже был в голове, выдавала четкий ответ:
- Да, но лучше добавить вот эту ссылку, тогда на месяц дольше будут разбираться. Она стала их негласным стратегом, чистым мозгом, и это давало ей чувство нужности, которое перевешивало риск.
С Надей их связь стала почти телепатической. Они могли молча сидеть на кухне, пахнущей бергамотом и печеньками, в квартире Алены, пить чай, и этого было достаточно. Никаких лишних вопросов, никаких проверок. Надя просто знала.
Как-то раз, помогая Алене развешивать постиранное бельё, Надя сказала, глядя в окно:
- Папа спрашивает, как у тебя дела на службе. Говорю: нормально. А он: «Скажи ей, чтобы не летала высоко. Чем выше, тем больнее падать». Это он о Введенском.
Алена кивнула, чувствуя комок в горле. Отчим, беспокоился. Не как шеф о подчиненном, а как отец. Пусть суровый, пусть из другого мира.
- А я ему что скажу? - спросила Надя, поворачиваясь к ней.
- Скажи, что я не летаю. Я копаю подкоп.
Надя улыбнулась своей хитрой, понимающей улыбкой: -Так и передам, что наша Алёна заделалась в шахтера.
Девушки рассмеялись, а Алёна вдруг осознала насколько ей близка Надя. Она была ее спасательный кругом в бушующем море ее двойной жизни.
В этом был весь их союз: полное доверие, общая тайна и готовность прикрыть спину любой ценой.
На этом встречи с родственниками не заканчивались. После работы, когда день был особенно утомительным, пришла её матушка. Последний раз они виделись около месяца назад, но связь поддерживали постоянно. Пришла она с намерением поговорить и почему то Алене показалось, что закончится это не сильно радостно, чем хотелось бы.
Разговоры с ней были редкостью, она не любила «девичьи берлоги». Осмотрела чистоту, раскритиковала беспорядок на книжной полке и села пить чай, молчаливая и напряженная.
- Алёна, - вдруг начала она, не глядя на дочь.- Я знаю, что ты не дура. И что у тебя там, в этой твоей конторе, своя игра. Ты мне не говори, я знать не хочу. Детали они только мешают спать.
Алена замерла с чашкой в руках.
- Я почти всю жизнь прожила в правилах, которые сама для себя написала после смерти..., - она осеклась, смерть мужа была для нее роковым днем в жизни. После того, как они его похоронили она стала жестче, серьёзнее. Тогда и появился окончательно тот стержень.
- После смерти твоего отца, - продолжала мать, её голос был необычно тихим, без привычной стальной оправки. - Правила жёсткие, чтобы выжить, чтобы тебя поднять. И Надьку с Наташей. И я горжусь тобой. Что ты выросла сильной. Умной. Но, дочка... - она наконец подняла на Алену глаза, и в них стояла неприкрытая, почти детская боль. - Я не хотела тебе такой жизни. Чтоб ты вот так, между молотом и наковальней. Чтобы каждый день как на минном поле. Я хотела чтобы ты была счастливее, проще. Я не хотела тебе такой же судьбы как у меня.
Алена никогда не слышала, чтобы мать говорила что-то подобное. Она всегда была скалой, законом, непререкаемым авторитетом. А сейчас это была просто усталая женщина, которая боялась за свою дочь.
- Мама, - тихо сказала Алена, кладя руку на ее потрепанные работой пальцы. - Я счастлива. Потому что у меня есть вы все. И потому что я могу что-то изменить. Хотя бы для своих. Простая жизнь она не для меня. Я бы задохнулась.
Светлана Алексеевна долго смотрела на неё, потом кивнула, сжала её руку в ответ и быстро, почти сердито, вытерла ладонью непрошеную слезу:
-Ну, ладно. Только смотри, если что лучше беги и не оглядывайся. А пока держись. Я горжусь тобой.
Этот тихий, сорвавшийся голос матери стал для Алены важнее всех наград в академии.
С Космосом всё было сложно и просто одновременно. Их тянет друг к другу, как магнитом. В компании он теперь чаще садился рядом с ней. Не приставая, не дразнясь, как раньше. Просто чтобы быть ближе. Он мог молча протянуть ей зажигалку, когда она доставала сигарету. Пододвинуть ее стакан, если он стоял далеко. Эти мелкие жесты говорили больше громких признаний.
Как-то они задержались в «Метелице» последними. Саша уехал к Оле, Пчёла решил подвезти Орлову, а Фил ушёл на тренировку.
Они сидели за столом, уставшим от вечера, допивая остатки виски.
- Знаешь, что я сейчас вспомнил? - сказал Космос, глядя на золотистую жидкость в стакане. - Как ты в десятом классе за меня заступилась перед тем громилой из соседней школы. У тебя же с ним разница в три головы была.
- А ты стоял, как истукан, - улыбнулась Алена. - Я потом тебе сказала, что ты трус.
- Я не трус, - возразил он, но без злости. - Я просто обалдел. Смотрю, эта крошка Васнецова его так отчитывает, что он аж пятки зачесал. И подумал: «Вот это сила. Тихая, но настоящая». С тех пор... - он запнулся, сделал глоток. - С тех пор я на тебя по-другому смотрю.
В баре было тихо. Музыка уже не играла. Его слова повисли в воздухе, тяжёлые и значимые. Алена чувствовала, как кровь приливает к щекам.
- А я смотрю на тебя и вижу того самого пацана, который боялся только одного, разочаровать отца, - сказала она. - И который до сих пор этого боится.
Он усмехнулся, но в усмешке была горечь:
- Разочаровал уже, наверное. Окончательно и бесповоротно. - он посмотрел на неё. - А ты? Я тебя не разочаровал?
Это был самый прямой вопрос, который он ей когда-либо задавал. В нём был смысл глубже, чем казалось.
- Ты иногда злишь меня до бешенства,- честно ответила она. - Когда лезешь на рожон. Когда не думаешь головой. Но разочаровать, нет. Ты всегда был тем, кем был. Не притворялся. В этом твоя сила и твоя глупость.
Он медленно протянул руку через стол и взял её руку. Не сжимая, просто накрыл своей ладонью. Его пальцы были теплыми и шершавыми.
- Спасибо,Вась.
Они сидели так, не двигаясь, пока хозяин бара не начал гасить свет. Никаких поцелуев, никаких признаний. Но в этом касании, в этом тихом разговоре, было больше близости, чем за все годы их дружбы. Они стояли на пороге чего-то нового, и оба боялись переступить его, чтобы не разрушить хрупкий баланс, который сложился между ними и вокруг них.
Возвращаясь домой, Алена думала, что её мост между мирами теперь держался не только на ее расчётах и воле. Его удерживали руки матери, понимание сестры, молчаливая поддержка друзей и тёплая, шершавая ладонь Космоса, лежавшая на ее руке. И это делало мост прочнее, а игру осмысленнее, даже если ставки в ней были по-прежнему жизнью и смертью. Осознание чувств к Космосу пришло к Алене не как озарение, а как тихая, упрямая правда, которую нельзя было отрицать. Это было не подростковое обожание, а взрослая, тяжёлая привязанность, замешанная на памяти о мальчишке с разбитыми коленками и на знании мужчины с синяком под глазом и усталостью в позвоночнике. И это стало ее самой большой проблемой.Разум против сердца. Её план, отточенный и холодный, не учитывал личных слабостей. Любовь особенно к объекту оперативной разработки была не слабостью, а катастрофой. Это слепило, заставляло принимать эмоциональные решения, оставляло уязвимость, которой мог воспользоваться Введенский. Каждый тёплый взгляд Космоса, каждое его нечаянное прикосновение, заставляло ее внутренне содрогнуться. Не от отвращения, а от страха. Страха, что она выдаст себя. Страха, что ее чувства заметят другие. И главное страха, что эта связь, если она станет явной, навлечет на него беду. Она видела, как Введенский на совещаниях метафорически точил ножи. Его интерес к «бригаде» перерастал из общего в прицельный. И в центре этой мишени всё чаще оказывался Космос как наиболее импульсивный и, с точки зрения системы, вербовочный элемент.
- Молод, амбициозен, конфликт с отцом, - рассуждал Введенский. - Классическая мишень для давления. Нужно найти его болевые точки.
Его болевые точки, - с ужасом думала Алена, - это его отец, которого он любит и ненавидит одновременно. И возможно, я.
Она начала отдаляться. Не резко, не вызывающе, а тактично. В «Метелице» садилась не рядом, а напротив. Отводила взгляд, когда он пытался поймать её глаза. Её ответы на его редкие, осторожные попытки завести разговор «за жизнь» становились короче, профессиональнее, словно она примеряла на себя кожу старшего лейтенанта даже здесь, среди друзей.Попытка защиты.
Как-то раз, когда Космос, подвыпив, начал слишком откровенно жаловаться на отца и мачеху при всех, Алена резко, почти грубо его оборвала.
- Хватит ныть, Кос! - вырвалось у девушки, и в её голосе прозвучала непривычная для этой компании официальная строгость. - У всех свои проблемы. Нечего здесь сопли размазывать.
Наступила неловкая пауза. Все смотрели на неё с удивлением. Космос отпрянул, словно её ударили. В его глазах мелькнули боль и непонимание.
- Что, ментовские привычки уже здесь проявляешь? - пробурчал он, но обида была глубже шутки.
- Просто устала от вечного негатива, - буркнула она в ответ, отворачиваясь и закуривая. Внутри всё сжималось от боли, которую она ему нанесла. Но это было необходимо. Ему нужно было понять, что она - не безопасная гавань. Что рядом с ней можно обжечься. Это была прививка, горькая и жестокая, чтобы обезопасить его от большей боли в будущем.Позже, когда они выходили, Надя догнала её и схватила за локоть.
- Что это было?- спросила сестра тихо, но жестко. - Зачем ты его так? Он же тебе доверяет.
- Потому что он не должен мне слишком доверять,- так же тихо ответила
Алена, и в ее глазах стояла непролитая тоска. - Это опасно, Надь, для него. Поверь мне.
Надя всмотрелась в её лицо,и что-то поняла.
Она не стала допытываться, только крепче сжала ее локоть.
- Береги себя. И его, если сможешь. Но не ломай через колено. Он не железный.
Одиночество на мосту.Теперь её мост между мирами казался ещё более одиноким. По ночам, в тишине своей квартиры, она позволяла себе слабость. Вспоминала его смех, тепло его руки на своей, ту самую тишину в машине после сквера. А потом брала себя в железные тиски разума. «Он слабое звено. Через него могут выйти на всех. Твоя привязанность слепое пятно. Любовь в этой игре роскошь, которую ты не можешь себе позволить. Это не предательство. Это высшая степень защиты».
Она удвоила усилия на работе, уйдя с головой в бумаги и запросы, чтобы выжать из системы максимум полезной для ребят информации, одновременно создавая Введенскому видимость кипучей деятельности. Она стала идеальным, безэмоциональным инструментом. Но цена этого была её собственной, тихо кричащей внутри пустотой.
Как-то раз, случайно встретив Космоса днем у здания какого-то НИИ, он явно навещал отца, они столкнулись взглядами. Он смотрел на неё не с обидой, а с вопросом и тихой, мужской грустью. Она, собрав всю волю в кулак, лишь холодно кивнула, как коллеге, и прошла мимо, чувствуя, как каждый шаг отдаётся болью в сердце.Она выстраивала стену. Камень за камнем. Чтобы защитить его. Чтобы спасти их всех. И саму себя, от себя же. Но иногда, в самые тихие моменты, ей казалось, что стена эта растёт не вокруг, а внутри нее, и скоро в ней не останется места ни для чего живого.
Только для расчёта, страха и леденящего одиночества на её хрупком, опасном мосту.
Дождь хлестал по окнам её квартиры, стуча монотонным, беспощадным ритмом. Полночь. Алена уже собиралась ко сну, когда в дверь постучали. Не звонок, а настойчивые, тяжёлые удары кулаком.
Она подошла, посмотрела в глазок. За дверью, промокший насквозь, стоял Космос. Вода стекала с его темных волос по лицу, и выражение его было таким потерянным и сломленным, что у неё внутри всё перевернулось. Она открыла дверь.
Он вошёл, не говоря ни слова, оставляя на полу лужи. От него пахло дождём, холодным асфальтом и виски.
- Что случилось? - спросила она тихо, уже зная, что это не просто пьяный визит.
Он посмотрел на неё. В его глазах бушевала буря, ярость, боль и беспомощность.
- Она его выгнала, - хрипло произнёс он. - Сука драная. Обвинила в том, что я украл ее деньги. Его. Моего отца. Выгнала из его же квартиры. А он ушёл. В гостиницу, представляешь?
Он дрожал, но не от холода. Алена молча подошла к мини-бару, налила два стакана коньяка. Большой для него, поменьше для себя. Поднесла ему стакан. Их пальцы встретились, и электрический разряд прошел по ее руке, снова. Он взял стакан, его взгляд не отрывался от неё.
- Выпей, - сказала она. - Согрейся.
Он опрокинул коньяк залпом, скривился от жжения. Она сделала маленький глоток, чувствуя, как огонь разливается по телу. Они стояли посреди ее гостиной в напряженной тишине, нарушаемой только стуком дождя.
- А ты сегодня опять от меня отвернулась, - выдохнул он. - Как будто я тебе чужой. Почему, Вась? Что я сделал?
- Ты ничего не сделал, - голос ее сорвался. - Это я. Это всё я.
Всё, что она выстраивала неделями, стены, дистанция, холод, начало рушиться под напором его боли и ее собственного, накопленного до предела чувства. Алкоголь развязал узлы осторожности, высвободил всё, что она так тщательно подавляла.
Он шагнул к ней, и пространство между ними исчезло. Его руки схватили её за плечи, не грубо, но с такой силой отчаяния, что у нее перехватило дыхание.
- Я не чужой,- прошептал он, и его губы были так близко к её уху, что она чувствовала тепло его дыхания. - Я свой. Всегда был. И ты моя. Даже когда отталкиваешь. Даже когда надеваешь эту свою ментовскую форму. Ты моя Васька.
Это было признание. Мятежное, пьяное, несущее кучу проблем, но настоящее. И она не смогла ему противостоять. Всё, что сдерживало ее долг, страх, расчёт, растворилось в этом моменте.
Она сама закрыла это последнее расстояние. Её губы нашли его, нежно сначала, затем с нарастающей жаждой, которую она так долго в себе душила. Это был не поцелуй, а ее проигрыш.
Стакан выпал из его руки, мягко упав на ковер. Ее руки вцепились в его мокрую куртку, срывая её с плеч. Его пальцы распустили её собранные волосы, и они рассыпались по её спине. Дыхание слилось в один неровный, прерывистый ритм. Шёпот её имени на его губах был молитвой и приговором одновременно.
Они не пошли в спальню. Рухнули на диван, сбивая на пол подушки. Его прикосновения были грубыми, нетерпеливыми, но в них не было насилия, только давно сдерживаемая, всепоглощающая потребность. Её ответ был таким же яростным, полным той самой силы, что так поражала его в детстве, но теперь направленной не на защиту, а на обладание.
Каждый сброшенный предмет одежды был еще одним кирпичом, выброшенным из той стены, что она строила. Каждое прикосновение, каждый вздох, каждый тихий стон, сорвавшийся в полумраке комнаты, под аккомпанемент дождя за окном, был шагом в запретную зону, куда им обоим нельзя было.
В этот момент не было ни Лубянки, ни Введенского, ни «бригады». Не было страха и расчёта. Было только жаркое сплетение тел, давнее знание друг друга, вырвавшееся наружу с разрушительной силой, и мучительное, сладкое осознание того, что они пересекли черту, за которой нет пути назад.
Когда буря внутри них утихла, они лежали в беспорядке на диване, дыша на один лад.
Дождь за окном стих, сменившись тихим шелестом. Его рука лежала на её талии, тяжёлая и реальная. Её голова покоилась на его груди, и она слушала бешеный стук его сердца, постепенно успокаивающийся.
И только тогда, в тишине после шторма, пришло осознание. Не раскаяние, но холодная, беспощадная ясность. Они сделали это. Она позволила этому случиться. И теперь всё стало в тысячу раз сложнее. Теперь он был не просто другом, за которого она болела. Он стал её самой страшной тайной и самой большой уязвимостью. Теперь, защищая его, она защищала часть себя, самую сокровенную и беззащитную.
- Прости меня, - прошептала она так тихо, что это растворилось в шелесте дождя за окном. - И прости себя. Теперь мы в одной лодке.
Утро после дождя было неестественно ярким и чистым. Солнечные лучи, пробивающиеся сквозь шторы, легли на спящего Космоса, высветив расслабленные черты его лица.
Алена проснулась первой. Её тело помнило тепло его кожи, вес его руки. И в это же мгновение, как ледяной плевок, пришло осознание содеянного.
Паника была тихой и всепоглощающей. Она осторожно, сантиметр за сантиметром, выбралась из-под его руки, стараясь не дышать. Встала, глядя на его спящую фигуру.
В этом свете он выглядел беззащитным, почти мальчишеским. И от этого внутри всё сжималось ещё больнее. Она не могла себе этого позволить. Ни близости, ни этой иллюзии безопасности. Она поставила на кон всё и его, и себя, в одну безумную ночь.
Она быстро оделась в нейтральную домашнюю одежду, заварила кофе и, поставив кружку на журнальный столик рядом с диваном, вышла в ванную. Когда она вернулась, он уже сидел, смотря на кружку, потом на неё. В его глазах была усталость, но также и тёплая, невысказанная нежность, надежда. Он улыбнулся, чуть смущенно.
- Вась... - начал он.
- Тебе нужно уйти, - перебила она. Голос звучал плоско, без интонации, как скрип ржавой двери. Она не смотрела на него, а убирала с пола сброшенную накануне одежду, складывая её стопкой.
Он замер. Улыбка сползла с его лица: - Что?
- Ты всё слышал. Тебе нужно уйти. Сейчас. И забудь, что это было.
- Забыть? - Он вскочил, и на его лице появилось то самое раннее выражение боли и непонимания, только теперь в тысячу раз глубже. - Ты это серьёзно? После всего...
- Ничего не было, - она повернулась к нему, и её лицо было маской из льда. Внутри всё кричало, но её глаза были пустыми. - Случайность. Ошибка. Под воздействием алкоголя и эмоций. Такое случается. Не стоит придавать значение.
Он смотрел на неё, и она видела, как в его глазах гаснет свет. Как непонимание сменяется обидой, а обида - вспышкой гнева.
- Ошибка? - Он засмеялся, коротко и горько. - Понятно. Я, значит, для тебя просто «ошибка». Утешила сироту, так, по случаю. А теперь на работу пора, да? Среди «правильных» людей.
- Да, - холодно подтвердила она, поворачиваясь к окну, чтобы он не увидел дрожь в её руках. - Мне на работу. А тебе по своим делам. У нас с тобой разные жизни, Космос. И нам не стоит их путать.
Молчание повисло густое, тяжёлое. Потом она услышала, как он резко одевается, слышала лязг молнии на куртке. Он подошёл к двери.
- Знаешь что, Васнецова? - Его голос дрожал от сдержанной ярости. - Ты самая большая трусиха, которую я знаю. Боишься своих же чувств. Прячешься за погоны и за своё правильное дело. Но это не делает тебя сильной. Это делает тебя одинокой. До свидания.
Дверь захлопнулась с такой силой, что задребезжала посуда в серванте. Алена стояла, прижавшись лбом к холодному стеклу окна, и смотрела, как он, не оглядываясь, уходит по мокрому асфальту. Слёзы, наконец, вырвались наружу беззвучные итжгучие. Она плакала от боли, которую ему нанесла. От ужаса перед тем, что они сделали. От леденящего страха за него. И от понимания, что всё, что она только что сказала, было необходимо. Это была операция по ампутации. Болезненная, кровавая, но необходимая для выживания. Для его выживания.
В «Метелице» она появлялась реже. А когда приходила, то садилась в общество Нади или Фила, намеренно избегая того угла, где обычно сидел Космос. Он же, в свою очередь, делал вид, что её не существует. Не смотрел в её сторону, не включал её в разговоры. Если их взгляды случайно встречались, в его глазах стояла ледяная стена, за которой бушевала обида. А в её ничего. Пустота, которую она выдавала за равнодушие.
Надя пыталась выяснить, что случилось:
- Вы что, поругались? Он ходит, как затравленный волк, а ты как тень.
- Всё нормально,- отмахивалась Алена. - Просто каждый занят своим. Взрослая жизнь.
Но взрослая жизнь теперь была для нее пыткой. Каждую ночь её преследовали воспоминания о той ночи - не как о грехе, а как о единственном моменте подлинной жизни среди моря лжи. И каждое утро она давила эти воспоминания, надевая свою самую крепкую маску. Она полностью погрузилась в работу, с головой уходя в бумаги для Введенского и параллельно выискивая для ребят новые лазейки. Эта деятельность стала для нее наркотиком, способом заглушить боль.
Однажды в коридоре Лубянки она случайно столкнулась с Введенским. Он оценивающе её оглядел.
- Что-то вы, Васнецова, выглядите измотанной. Работа не должна съедать человека. Или есть личные проблемы? - в его голосе прозвучал опасный, игривый интерес.
- Никак нет,товарищ подполковник, - четко отрапортовала она. - Работаю в установленном режиме. Личная жизнь не мешает службе.
- Рад это слышать,- он улыбнулся, но глаза оставались холодными. - Помните, любые личные связи, которые могут повлиять на объективность подлежат пересмотру. Или ликвидации.
Он прошёл дальше, оставив её с леденящим душу ощущением, что он что-то знает. Или чует. Её отдаление от Космоса, их холод, всё это могло быть истолковано в ее пользу, как «разрыв связей». Но могло и вызвать подозрения. Нужно было быть осторожнее. Совершенной.
Вечером того же дня, выходя из здания, она увидела его. Он стоял, прислонившись к своей тачке, в двухстах метрах от выхода. Не курил, просто смотрел в её сторону. Они замерли, разделённые вечерней толпой и пропастью её собственного выбора. Потом он резко отвернулся, сел в машину и уехал. Она поняла, это была не случайность. Это была проверка. Или прощание.
Она пошла домой пешком, чувствуя тяжесть в каждой клетке тела. Она возвела ледяную стену, чтобы защитить его. Но теперь эта стена стояла и между ней и всем миром. И самой собой. Она жила в крепости собственного изготовления, где было безопасно, холодно и невыносимо одиноко. И самый страшный призрак в этой крепости был не Введенский, а память о тепле, которое она сама же навсегда изгнала за её пределы.
Тишина в квартире Алены была гулкой, как в склепе. Она сидела на полу, прислонившись к дивану, и смотрела в пустоту. В руке почти пустой стакан дешевого виски, взятого по пути домой, чтобы успокоить нервы. Успокоения не приходило. Приходила только тяжелая, мутная пустота, в которой тонули и страх, и боль, и угрызения совести.
Прошла неделя с того утра. Неделя ледяного ада. На работе она была безупречным автоматом. С друзьями отстраненной, но своей. С Космосом абсолютным нулём. Он отвечал ей той же монетой, но в его взгляде теперь была не только обида, но и что-то тёмное, нездоровое. Он метался, лез в ещё более рискованные авантюры, напивался в хлам. Надя говорила, что он словно нарочно ищет проблемы.
И вот, глубокой ночью, в дверь снова загрохотали. Нечленораздельные, пьяные удары. Сердце Алены упало. Она знала, кто это. Знать-то знала, но всё равно пошла открывать.
Он почти ввалился в прихожую. От него несло перегаром, потом и отчаянием. Он был еще более разбитым, чем в прошлый раз. Глаза мутные, рубашка расстегнута, на костяшках пальцев свежие ссадины.
- Вась... - он попытался выпрямиться, но его закачало. - Всё... всё хуйня. Всё к чертям. И ты тоже.
Он смотрел на неё, и в его взгляде не было ни нежности, ни надежды. Была злость. Жажда. И та же самая, непреодолимая тяга, что и у неё, только вывернутая наружу, грубая и прямая.
- Ты пьян, Кос. Тебе нужно ехать домой, - сказала она автоматически, но ее голос дрогнул. Она сама была не совсем трезва.
- Домой? - Он горько рассмеялся. - Какой дом? У меня нет дома. Только ты была как дом. А теперь как этот ваш, блять, Лубянский каземат. Холодная и пустая.
Он шагнул к ней, и она отступила, пока не уперлась спиной в стену. Он прижал ладони к стене по бокам от ее головы, заключив в плен. Его дыхание, горячее и спиртное, обжигало её лицо.
- Ты сказала ошибка, - прошипел он. - Ну так давай совершим еще одну. И ещё. Пока не надоест. Или пока я не поверю, что это правда ошибка.
Это не было любовью. Это была месть. Самобичевание. Попытка через физическую боль заглушить душевную. И она не сопротивлялась. Потому что в его словах была её собственная правда. Она тоже хотела забыться. Заглушить голос разума, который твердил о катастрофе. Сжечь остатки чувств в этом адском пламени.
Его поцелуй был грубым, почти болезненным. В нём не было той страстной нежности прошлого раза. Было отчаяние и злоба. И она отвечала ему тем же. Вцепилась пальцами в его волосы, кусала ему губу до крови, словно пытаясь передать ему всю свою боль, весь свой страх. Они прошли в комнату, рухнули прямо на кровать. Одежда рвалась, летела в стороны. Это был не секс. Это было сражение двух раненых зверей, которые не знали другого способа выразить то, что их разрывало изнутри.
Было больно. Но не физически, душевно. В какой-то момент она поймала его взгляд, и в его глазах, помимо ярости, мелькнула та самая детская, невыносимая боль. И она заплакала. Тихо, беззвучно, прямо во время всего этого безумия. Он увидел её слёзы, замер на мгновение, и что-то в нём сломалось. Его движения стали менее агрессивными, но не менее отчаянными. Он прижал её лицо к своему плечу, как будто пытаясь скрыть её слёзы от самого себя, и прошептал хрипло: - Прости... прости меня,
Вась.
Но было уже нечего прощать. Они оба катились в одну и ту же пропасть.
Когда всё кончилось, они лежали на кровати в полной темноте, в полном беспорядке, физически истощенные и морально уничтоженные. Он почти сразу провалился в тяжелый, алкогольный сон. Алена осторожно выбралась из-под него, накинула халат и вышла на балкон. Дрожащими руками закурила.
Теперь всё было окончательно и бесповоротно разрушено. Никаких стен. Никаких иллюзий. Была только грязная, порочная связь, замешанная на алкоголе, боли и невозможности быть вместе. Она стала той самой слабостью, которой так боялась. И он её главной уязвимостью.
С тех пор алкоголь стал её постоянным спутником. Не чтобы веселиться, а чтобы тупо, методично глушить в себе всё. Чаще всего пила с Витей. Он был идеальным собутыльником, не осуждал, не утешал глупыми словами, просто был рядом. Иногда, когда она была уже совсем в отключке, он осторожно спрашивал:
- Это из-за него, да?
Она кивала, уткнувшись лицом в столешницу бара в «Метелице» или у него дома.
- Брось ты его, Вась. Он тебя сожрёт и не заметит. Вы оба друг друга сожрете.
Она знала, что он прав. Но бросить уже не могла. Уже не потому что любила, а потому что эта связь стала болезненной, но единственной реальной нитью, связывающей её с тем миром чувств, от которого она отказалась. Это было самоуничтожение. И она выбрала его осознанно.
Она запуталась. В себе, в своих чувствах, черт возьми во всем запуталась. Алкоголь не спасал, он медленно и бесповоротно убивал все живое в ней. А она, что она... Заливала в себя в два раза больше чтобы заглушить не только боль, но и чувство стыда за собственное поведение. Она стала безэмоциональной оболочкой. Чувства стали роскошью. Настолько все стало запутанно, что она, на свою алкогольную голову, начала думать, что та самая искренняя и настоящая Аленка со двора, была маска, а не та что сейчас в полном опустошении спивалась. На самом же деле она затерялась в себе, в алкоголе, в чувствах к Косу и чувстве долга.
А Космос... Космос тоже пил. Искал её
взглядом в баре, мрачный и насупленный.
Иногда их взгляды встречались, и в воздухе снова вспыхивала та же опасная, саморазрушительная искра. Они не разговаривали. Но оба знали, что это повторится. Потому что остановиться они уже не могли. Они запустили маховик, который крушил всё на своём пути, и первыми под его жернова попали они сами.
И Васька, чтобы не чувствовать леденящего ужаса от этого падения, просто глушила его алкоголем, день за днём, проваливаясь все глубже в трясину, из которой, как ей казалось, уже не было выхода. Хотя он был, но она не видела его или просто не хотела видеть. Но это было неважно. Она больше не Васька, она Васнецова, сотрудник органов и потерянная душа, в этом одиноком и полном боли мире.
Свет в родительском доме был всегда приглушенным. Тяжёлые шторы, дорогие торшеры, ковры, поглощающие звук. Это была не просто квартира, а крепость, личный штаб «Крёстного». И именно здесь, среди этой показной роскоши, для Алены сохранялся последний островок подлинного тепла.
Память возвращала ее в детство. Две узкие кровати в комнате Нади, которые они вечно сдвигали вместе, несмотря на окрики Светланы Алексеевны. Они забирались под общее одеяло, и Надя, уже тогда поражавшая своей взрослой рассудительностью, шептала в темноте:
- Смотри,Алён, - она показывала на трещину на потолке, похожую на дракона. - Это наш охранник. Пока мы вместе, он нас защищает.
Алена верила безоговорочно. Надя была не просто подругой, она была изобретательницей миров, щитом от всех напастей. От двоих хулиганов из параллельного класса, до страха перед темной комнатой.
Потом, когда их родители сошлись, а девочки стали сёстрами, всё стало ещё крепче. Они делились не только игрушками, но и самым самым сокровенным. Надя, в двенадцать лет знавшая, что такое «общак» и «стрелка», учила Алену не бояться:
- Главное смотреть прямо в глаза. Даже если дрожишь. Они уважают тех, кто не отводит взгляд.
Алена, в свою очередь, помогала Наде с уроками, терпеливо объясняя сложные правила русского языка, которые Надя с её острым, но прикладным умом считала бессмысленными заморочками.
Они были идеальным тандемом: Надя - действие, расчет, уверенность. Алена - анализ, стратегия, осторожность. И вместе они были практически непобедимы в своём маленьком мире.
Теперь они реже болтали до утра. У каждой была своя война. Но их связь не ослабла, она трансформировалась. Им больше не нужно было много слов.
Однажды, зайдя к Алене днём, Надя без слов открыла холодильник, увидела там бутылки пива и новую, нераспечатанную бутылку виски. Она закрыла дверцу, повернулась и, глядя прямо на сестру, спросила:
- Далеко занезло,сестра?
Алена, сидевшая с папкой документов на диване, опустила глаза:
- Справляюсь.
Надя подошла, выхватила папку из её рук и шлепнула ею по столу.
- Справляешься? Ты топишь себя. И знаешь из-за кого. Он того не стоит.
- Я не из-за него, - попыталась соврать Алена, но голос её дрогнул.
- Врёшь, - спокойно сказала Надя.
Она села рядом, взяла её холодные руки в свои тёплые.
- Я помню, как ты на него смотрела в восьмом классе. Как влюбленный щенок. А он, идиот, только пивными крышками в тебя кидался. Чтоб я так жила, если что-то изменилось.
Алена не смогла сдержаться. Слезы, которых не было на Лубянке, потекли по её щекам. Она рассказала. Всё. Про ту ночь. Про утро. Про второй, пьяный и разрушительный визит. Про то, что она не может вычеркнуть это из головы, и про то, что страх за него теперь стал физической болью.
Надя слушала, не перебивая. Не осуждая. Когда Алена замолчала, выдохшись, Надя обняла её крепко, по-мужски похлопала по спине.
- Дура,- сказала она беззлобно. - Оба дурака. Но ты больше. Потому что умная, а поступаешь, как последняя... - она не договорила, - Ладно. Ругаться не буду. Ты знаешь, что делать. Но если не получается, если совсем прижмёт, ты знаешь, где я. Я тебя не брошу. Никогда. Даже если ты сама себя бросила.
Это и было их нынешнее тепло. Не детские сказки про драконов на потолке, а суровая, взрослая правда. Надя не предлагала лёгких решений. Она предлагала тыл. Безусловный и нерушимый.
Она же стала буфером между Аленой и Космосом в компании. Ловко перехватывала его язвительные реплики в адрес Алены, переводила разговор, незаметно сажала их в разные концы стола. Она защищала их друг от друга, понимая, что любое столкновение сейчас будет подобно взрыву гранаты.
И когда Алена, пытаясь уйти от мыслей, снова тянулась к стакану, иногда достаточно было встретить взгляд Нади через стол в «Метелице». Тот взгляд, полный немого укора, заботы и бесконечной усталости от того, что её сестра причиняет себе боль. И Алена отодвигала стакан. Потому что подвести Надю, потерять её молчаливое, но абсолютное понимание, было страшнее, чем любой отчёт Введенскому. Это был последний бастион её человечности, и она цеплялась за него из последних сил.
Не могла она потерять Надьку. Ее, такую родную до боли в груди, Надьку. Свет среди темных и суровых дней. Нет, не могла.
Подвести не могла и потерять тоже. Поэтому ради неё и ради мамы, что из последних сил всегда старалась ради неё. Они под пули готовы были лечь, а она тут, как синюха с облезлого падика, спивается и не стыдится.
Черт бы побрал эти погоны и Введенского заодно. Но уйти не могла, нет. Подставит себя и ребят. Что они без помощи делать будут. Она же была якорем для них. А кто был её якорем? Надя, безусловно. Мама.
Тепло матери было другим. Не таким, как у Нади. Оно не было мягким, не окружало, как плед. Оно было жестким, как скала, о которую можно опереться, даже если она обдирает кожу. И это было единственное тепло, которое знала Алена с самого начала.
Сейчас они почти не говорили по душам. Та беседа, где мать призналась, что не хотела для неё такой жизни, была исключением, прорывом сквозь броню. Теперь они общались на языке действий и редких, емких фраз. Светлана Алексеевна видела всё. Видела тень под глазами дочери, ее излишнюю худобу, напряженность в плечах.
Она не спрашивала: «Что случилось?» Она говорила: «Ешь. На, я сварила куриный бульон. В нём сила». И ставила перед Аленой тарелку, стоя рядом, пока та не съест хотя бы половину. Это был её способ заботы, практичный, суровый, но безоговорочный.
Иногда, когда Алена заходила в родительский дом, мать молча протягивала ей пачку денег. «На, купи себе что-нибудь. Не всегда же в форме ходить». Алена знала: это не деньги Орлова. Это мамины, заработанные её бухгалтерским трудом, отложенные «на черный день». И то, что мать отдавала их ей, означало, что этот день, по мнению Светланы Алексеевны, уже наступил.
Их тепло не согревало. Оно давало силу. Не позволяло сломаться. Потому что за спиной Алены стояла не просто женщина, а скала по имени мать. И падение со скалы было смертельным, но и опереться на неё можно было всей тяжестью, не боясь, что она дрогнет. Эта мысль, суровая и безрадостная, была тем, что иногда заставляла Алену убрать руку от стакана и сделать ещё один шаг вперёд в её бесконечной, изматывающей игре.
Кто же еще был якорем. Фил? Ее названный старший брат. Такой родной и любимый. Который всегда защищал, помогал и оберегал.
Когда в последний раз они нормально болтали. Да хрен его знает, она потерялась во времени. А он скучал, не показывал этого, но сильно скучал. Скучал по той, настоящей и с горящими глазами, Аленке. А ее не было и он тосковал, до того тосковал, что дыхание захватывало. Не говорил, молчал, он никогда не говорил прямо. Показывал: взглядом, действием, эмоциями. Она по нему тоже скучала. По тому как провожал её зимой по темноте до дома после изматывающих тренировок. По шуточным дракам, где он даже не бил, а смеялся со своей маленькой «сестренки».
По его советам и по тому, как он успокаивал ее после смерти отца, ласково гладя по волосам и утешая. «Вась, все хорошо будет. Тяжело, знаю. Но придется смирится. Ты сильная, ты справишься. А я рядом всегда, помогу тебе».
В тот момент он стал не просто другом или названным братом. Он стал чем то большим. Самым родным. Вот ради кого она должна бороться. Но хватит ли ей сил на эту борьбу?
Она не знала, но ради них. Ради того, чтобы смотрели на нее ни как на бедную запутавшуюся девочку, а как на сильную, как на ту Алену, что всегда готова была бороться.
Вот в чем её сила. В людях. И если придется свернуть горы и переубивать хоть половину мира ради них, она молча сделает это. Потому что знает, что ради неё они пойдут на то же.