В чужой игре || Том Каулитц

Я вдруг поймала себя на мысли, что за последние два дня рассказала этим девушкам больше, чем некоторым людям за несколько лет. И ведь не что-то поверхностное, не безопасные, отредактированные версии событий, которые удобно выдавать новым знакомым, чтобы не выглядеть слишком странной, слишком сложной или слишком сломанной. Я умудрилась вывалить на них именно то, о чём обычно вспоминают с напряжением. Целый ворох моментов, которые ещё недавно казались чем-то слишком личным, чтобы озвучивать вслух.

И, что удивляло сильнее всего, рядом с Айвори и Миреей это не ощущалось ошибкой. Будто в их компании откровенность не выглядела слабостью, будто здесь можно было не вымерять каждое слово, не думать заранее, насколько безопасно говорить правду.

Хотя где-то глубоко внутри всё равно оставалась осторожная мысль:
Надеюсь, я не ошибаюсь.

Именно в этот момент Джей Хун появился у нашего столика с таким видом, будто лично спасал ситуацию национального масштаба.

— Food first, emotional damage later, — важно объявил он, ловко расставляя тарелки.
*(Сначала поедим, а переживания оставим на потом.)

Перед Миреей опустилась большая миска рамёна, от которого поднимался густой ароматный пар, и сырные токпокки. Передо мной — пульгоги с рисом и аккуратно нарезанный кимбап. Айвори получила чай, пибим куксу и манду, которые Мирея, кажется, заказала стратегически.

— Вот это я понимаю забота, — довольно протянула Мирея, сразу потянувшись за палочками.

— Это выживание, — невозмутимо поправила Айвори.

— Same thing.
*(То же самое.)

Джей Хун смерил нас подозрительным взглядом.

— You girls laugh too much. Usually dangerous.
*(Вы, девушки, слишком много смеётесь. Так обычно и до неприятностей недалеко.)

— Это потому что мы красивые, — лениво отозвалась Айвори.

— No, that's because you chaotic.
*(Нет, это потому, что вы бесшабашные.)

— Тоже правда, — согласилась Мирея.

Когда он наконец удалился обратно к стойке, что-то недовольно бормоча себе под нос на корейском, за столом повисла куда более уютная тишина. Та, в которой люди уже не пытаются срочно заполнить пространство словами только ради приличия.

Айвори осторожно сделала глоток чая, затем медленно подхватила палочками пибим куксу.

Если бы я не смотрела прямо на неё в этот момент, возможно, и не заметила бы, насколько её движения были выверенными. Словно даже здесь существовал какой-то внутренний расчёт, известный только ей.

Но Мирея, кажется, это заметила. Она молча пододвинула тарелку с мандой ближе к центру стола, не говоря ни слова. В её жесте было больше заботы, чем во многих громких словах.

— Ладно, — произнесла я, чуть улыбнувшись. — С моей школьной катастрофой разобрались. Теперь ваша очередь.

Айвори лениво приподняла бровь.

— Ты уверена, что готова к такому уровню семейного колорита?

— После моей прошлой школы? Думаю, справлюсь.

Мирея усмехнулась.

— Смело.

Айвори вздохнула, откидываясь на спинку стула, но её взгляд на секунду стал чуть менее насмешливым.

— Хорошо. Краткая версия.

Она покрутила чашку в пальцах, будто собираясь с мыслями.

— У меня очень красивые родители. Богатые, успешные и идеальные. Из тех людей, рядом с которыми семейные фотографии больше напоминают рекламу дорогой стоматологии. Меня с детства воспитывали так, будто я не ребёнок, а семейный проект с высоким потенциалом.

— То есть?

Айвори пожала плечами, но теперь в её голосе слышалось что-то глубже привычной иронии.

— Лучшие оценки, лучшие кружки, лучшее поведение, лучший внешний вид.. Ошибки не приветствовались, так же как и слабости.

Сделав небольшую паузу, она добавила:

— Иногда мне кажется, что мои родители завели не дочь, а резюме.

— Жесть, — честно ответила я.

— Ну, — Айвори слегка повела плечом, — скажем так: когда тебя слишком долго пытаются сделать идеальной, рано или поздно начинаешь либо соответствовать, либо красиво сходить с ума.

Мирея тихо хмыкнула.

— Обычно и то, и другое одновременно.

— Верно, — согласилась Айвори, а затем, уже заметно легче, продолжила: — Но давайте, пожалуй, без полного психоанализа на второй день знакомства. Я предпочитаю дозировать свои трагические предыстории.

— То есть продолжение будет? — уточнила я.

— О, безусловно, — лениво протянула она. — Просто сегодня у нас всё-таки корейская еда, а не вечер коллективных травм.

Айвори не закрылась, но и не позволила подойти слишком близко. Ровно настолько, чтобы дать понять: история есть, просто не вся сразу.

— Ладно, — я перевела взгляд на Мирею. — А ты?

Мирея слабо улыбнулась.

— О, у меня версия ещё хуже.

Айвори тут же пнула её ногой под столом.
Не сильно, но выразительно.

— Полегче.

Мирея закатила глаза.

— Хорошо. Тогда ограничимся тем, что я живу с тётей, плохо лажу с понятием "стабильность" и принимаю сомнительные решения быстрее, чем большинство людей успевают осознать проблему. А семья.. Семья у меня сложная.

Когда Мирея произнесла последнее предложение, между нами тут же повисла тишина. Только теперь она была уже неловкой, будто со своими разговорами мы зашли слишком далеко.

В любом случае, ведать такие болезненные темы на второй день знакомства, наверное, не самая лучшая идея.

— Ладно, — спокойно начала я. — Если мы сейчас продолжим, тогда наш ужин точно превратится в групповую терапию без лицензии.

Мирея рассмеялась.

— У нас и так подозрительно терапевтичная атмосфера.

— Вот именно, — кивнула Айвори. — Мы заказывали еду, а не внутренние травмы.

На пару минут разговор снова стал легче — про еду, про вкус, про какие-то мелочи, которые не требуют объяснений и не оставляют следов.

И как раз в этот момент звякнул колокольчик над входной дверью. Так или иначе, этот звук заставил Мирею едва заметно напрячься раньше, чем я вообще успела поднять взгляд.

Сначала я заметила только высокую фигуру у входа. Потом — всё остальное.

Зашедший парень выглядел так, будто жизнь методично таскала его лицом по далеко не самым приятным местам, и следы этого процесса даже не пытались скрыться.

Высокий, болезненно худой, с вытянутыми плечами и небрежной сутулостью человека, который либо слишком давно не спал нормально, либо просто давно перестал заботиться о впечатлении. Его светлые волосы когда-то, возможно, действительно могли считаться красивыми, но сейчас выглядели грязноватыми, отросшими и хаотично прилизанными, словно он пытался привести их в порядок руками на ходу, предварительно плюнув на них.

На скулах и подбородке проступала неровная светлая щетина, не стильная и не нарочитая — просто запущенная. Кожа была шероховатой, местами с заметными следами старых высыпаний, усталости и какой-то общей нездоровой небрежности.

Под глазами залегли лёгкие тени, а губы растягивались в улыбку слишком часто и слишком охотно, отчего сама улыбка казалась не дружелюбной, а какой-то подозрительно натянутой.

Одежда выглядела ровно так, как выглядели все парни, которых инстинктивно не хочется встречать поздно вечером в одиночку: растянутая тёмная худи, потёртая куртка, узкие джинсы, заляпанные так, будто грязь на них давно стала постоянной частью гардероба, и тяжёлые ботинки с засохшими следами уличной слякоти.

От него даже на расстоянии исходило что-то неприятное — смесь дешёвого табака, сырости, резкого мужского дезодоранта и ещё какого-то трудноуловимого запаха, который ассоциировался исключительно с плохими решениями.

И хуже всего был голос.

Когда он заговорил, в нём прозвучала эта мерзкая, липкая дружелюбность, которой иногда пользуются люди, слишком привыкшие скрывать за улыбкой что-то откровенно гнилое.

— Ну надо же, — протянул он, остановившись возле стола с видом человека, который вообще не сомневался в праве вторгаться в чужое пространство. — Сидите тут, кушаете... дамы.

Последнее слово прозвучало особенно неприятно.

Его взгляд оценивающе скользнул по Айвори, задержался на Мирее, а затем остановился на мне. И вот тогда внутри что-то неприятно кольнуло, потому что смотрел он не просто долго. Он смотрел так, будто мысленно уже отнёс меня к какой-то категории.

На его губах медленно растянулась ухмылка, от которой захотелось немедленно сделать шаг назад, даже сидя на месте.

— Новенькая подружка Мире-еи?

Я ничего не ответила. Да и не хотелось.

Рядом Айвори медленно выпрямилась, и по её лицу сразу стало ясно: ей этот тип тоже не понравился с первых секунд.

Мирея же, наоборот, выглядела так, словно уже заранее знала, что ничего хорошего не последует.

— Брок, — её голос прозвучал сухо. — Не начинай.

— Да разве я начинаю? — он усмехнулся, подняв руки в притворно мирном жесте. — Просто здороваюсь.

Он чуть наклонился к Мирее, понизив голос до почти доверительного:

— Отойдём на минуту.

Это не прозвучало как просьба.

Скорее как что-то среднее между приказом и предупреждением, завёрнутым в вежливую упаковку.

Мирея замерла всего на секунду.

Но я заметила.

Айвори тоже.

И, судя по её напрягшейся челюсти, ей происходящее нравилось не больше моего.