25. Точка кипения
Утром я всё-таки немного постаралась. Если уж у меня новая жизнь — пусть она хотя бы выглядит чуть менее хаотично.
Чёрные мешковатые джинсы с низкой посадкой, белая skims футболка и тёмная оверсайз-рубашка, небрежно наброшенная сверху, с расстёгнутыми пуговицами и закатанными до локтей рукавами.
Волосы я собрала в half bun — это когда верхняя часть волос собрана в небрежный пучок на макушке, а остальная длина остаётся распущенной.
Макияж — привычный. Не яркий, не «я пришла разрушать жизни», а просто подчёркивающий глаза и губы, как защита от
В «3 braincells shared» Айвори уже успела устроить мини-хаос.
Ivory:
«— Если сегодня мне кто-то испортит настроение раньше второго урока, я начну кусаться»
Mireya:
«— Я уже перестала удивляться»
Ivory:
«— Просто люблю предупреждать заранее..»
Быстро прочитав их диалог, я написала:
Me:
«Желаю вам доброго утра и психологической устойчивости»
Ivory:
«— Выглядит так, как будто у тебя уже есть жизненный опыт, чтобы так говорить.»
Ivory:
«— Есть ощущение, что это сообщение написала не Кэрри, а моя сестра после ночной смены в аптеке, где она выдаёт успокоительное всем, кроме себя :))»
Я улыбнулась собственным мыслям.
***
В школе всё казалось уже постепенно узнаваемым, а не новым. Коридоры, лица, звук шагов, который начинает повторяться, как ритм.
После первого урока мы с девчонками сидели в задней части класса — двойные парты, немного тесно, но это даже помогало разговаривать, не привлекая внимания.
Как только прозвенел звонок, Айвори резко поднялась.
— Всё. Мне необходимо увидеть себя в отражении зеркала прямо сейчас.
— Это ещё что за диагноз? — поинтересовалась Мирея.
— Это когда губы выглядят так, будто они устали от жизни. Без помады и карандаша для губ я выгляжу как живой труп.
Через секунду она добавила:
— Красивый труп.
Я слегка рассмеялась, закидывая чёрный рюкзак на одно плечо.
— Тут уже не поспоришь.
***
Мы вышли из класса и направились в сторону туалетов, где у зеркал обычно происходили все важные школьные события — от «как я выгляжу сегодня» до «я ненавижу этот свет и своё существование».
Айвори достала карандаш и с абсолютной уверенностью человека, который считает косметику инструментом выживания, начала красить губы.
Я стояла рядом, опираясь на стену. Мирея — чуть в стороне, скрестив руки на груди.
— Кстати, — вспомнила я, наблюдая за Айвори, — у меня сегодня после последнего урока занятие по химии.
— С учительницей? — тут же спросила она.
— С Томом.
— Подожди, — она оторвалась от зеркала, медленно повернув голову в мою сторону. — Тебя назначили на индивидуальную химическую терапию с молчаливым красавчиком?
— Прямо как в фанфике, — добавила Мирея.
Мне пришлось устало вздохнуть и прикрыть глаза, чтобы не видеть Мирею с широченной улыбкой и блеском в глазах.
— Это не одноразово, — продолжила я. — Эмма сказала, что это будет какое-то время.
Я задумалась, потирая виски.
— Надо будет спросить у неё, сколько вообще "какое-то время" длится в школьной системе.
Айвори драматично прижала руку к груди.
— Это эксплуатация. Ты теперь официально научный ресурс.
— Я не уверена, что это так работает, — заметила Мирея.
— Работает, если звучит убедительно, — уверенно сказала Айвори и снова повернулась к зеркалу.
Я усмехнулась.
— После занятий идём в кафе?
— Да, — сразу кивнула Мирея.
— Обязательно, — добавила Айвори, не отрываясь от губ. — Мне нужно будет восстановить эмоциональный баланс после пересказа событий вашей химической терапии, который я услышу по пути туда..
— Ты даже не знаешь, что там будет, — сказала я.
— Именно поэтому я уже морально пострадала.
Дальше время как будто ускорилось.
Звонок — коридор — класс — новые учителя. День стал собираться из отдельных фрагментов.
Некоторые преподаватели говорили так, будто им всё ещё интересно, что они делают.
Некоторые — наоборот, как будто они уже давно где-то в отпуске, а здесь просто оставили голосовое сообщение, которое по ошибке стало уроком.
Я сидела то с девочками, то перед ними, и иногда, когда оборачивалась, ловила момент, когда они шептались о чём-то своём, смеясь тихо, почти синхронно.
И в такие моменты я чувствовала себя включённой. Не наблюдателем, а частью.
Один раз я повернулась чуть медленнее, чем обычно — просто машинально оглядела класс.
И заметила Тома.
Он сидел один, как и предполагалось. Развалившись на стуле, чуть откинувшись назад, с рукой, подпирающей висок. И он смотрел. Не на доску и не в тетрадь.
А на меня.
Долго не задерживаясь взглядом, но достаточно, чтобы это было не случайностью.
Я моргнула и быстро отвернулась обратно к девочкам.
Они ничего не заметили.
И я ничего не сказала.
***
Последний урок закончился неожиданно спокойно. Без привычного ощущения «наконец-то».
Айвори и Мирея быстро собрались, договорившись, что пойдут «где-то шататься» до моего занятия. Они не собирались домой — у них явно был свой маршрут, свой ритм, который я пока не знала.
Мы вышли в коридор и я остановилась на секунду, поворачиваясь к подругам.
— Я сейчас к Тому и на химию. Встретимся через час у калитки?
— Да, — кивнула Айвори. — Мы найдём, где морально разлагаться.
— Удачи, — пожелала я.
— Всё, что не школа — уже прогресс, — спокойно ответила Мирея.
И мы разошлись.
Я развернулась и пошла обратно по коридору, к Тому и к химии, которая почему-то ощущалась уже не просто как предмет.
Одно дело — услышать от Эммы, что мне предстоит подтягивать Каулитца по химии.
И совсем другое — реально к нему идти.
***
Я заметила его у автомата с напитками.
Том стоял чуть в стороне, опираясь ладонью о холодный металлический корпус. Одна рука небрежно утонула в кармане широких джинс, а взгляд сосредоточенно скользил по ряду кнопок, будто происходящее действительно заслуживало внимания.
И именно в тот момент, когда автомат с глухим щелчком наконец выдал банку, та предательски застряла где-то на полпути.
Я подошла ближе как раз тогда, когда Том, судя по выражению его лица, уже мысленно прикидывал, насколько сильный удар потребуется, чтобы техника окончательно осознала свою ошибку.
Кашлянув, я привлекла его внимание и он резко повернул голову. И эта короткая заминка — почти незаметная, всего на секунду почему-то сделала ситуацию до абсурда неловкой.
— Чёрт, — тихо выдохнул он, прежде чем окончательно выпрямиться.
Я невольно замерла, тут же подняв ладони в почти защитном жесте, будто действительно помешала чему-то серьёзному.
— Прости.
Его взгляд быстро скользнул по мне сверху-вниз. И почему-то сегодня заметно холоднее обычного.
— Ничего.
Том снова нажал кнопку, и банка наконец с глухим стуком упала вниз. Только после этого он достал её, расстегнул рюкзак и быстро закинул внутрь, будто хотел поскорее избавиться от всего этого эпизода.
— Эмма сказала выбрать кабинет для занятия, — произнесла я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Вместе.
Он склонил голову, будто обдумывая даже не мои слова, а сам факт происходящего.
— Два пятьдесят два.
Я застыла, не сразу поняв что это был не вопрос, а утверждение. Несколько секунд я смотрела на него как вкопанная, пока Том сам не отвернулся и не двинулся вперед к лестнице, будто на этом обсуждение считалось официально завершённым.
Мне оставалось только пойти следом.
И, господи, в тот момент я ощущала себя почти как собачка на поводке — только без поводка, без права голоса и, вероятно, с куда меньшим уровнем достоинства.
***
Некоторое время мы шли молча.
Не потому что сказать было нечего, а потому, что рядом с Томом разговоры никогда не начинались легко. Он не создавал напряжение специально, оно возникало само собой, будто невидимая стена между нами.
Будто в его присутствии даже обычные слова проходили строгую внутреннюю проверку, прежде чем получить разрешение быть уместно произнесёнными.
Я смотрела прямо перед собой.
Он — тоже.
Сегодня в нём ощущалось больше колкости, чем раньше. Раньше Том казался просто закрытым. Сейчас — будто намеренно отстранённым. Словно день у него выдался хуже обычного, и мир сразу стал раздражать сильнее.
— Ты правда совсем не понимаешь химию? — наконец спросила я, разрушая тишину.
— Совсем.
Я всё же повернула голову.
— Насколько?
— Настолько, что О'Конелл решила использовать тебя как последний шанс.
Его тон оставался всё таким же спокойным, почти безразличным, но теперь в нём куда отчётливее слышалось раздражение. Не конкретно ко мне, а скорее ко всей этой ситуации. К необходимости идти в этот кабинет. Ну и, конечно, к самому факту, что ему вообще требуется помощь.
— Понятно, — тихо произнесла я.
— Не думаю.
Я нахмурилась.
— Что?
Он даже не посмотрел в мою сторону.
— Если бы было понятно, мы бы сейчас не шли туда.
Ответ прозвучал чуть жёстче, чем требовалось и я замолчала. Не от обиды, а от неожиданности, потому что раньше я видела Тома молчаливым, холодным и закрытым.
Но всё же не таким откровенно колючим.
И, наверное, именно поэтому сейчас Том ощущался не просто как тот самый "мутный парень", о котором все говорили вполголоса, а как кто-то куда более сложный.
Более уставший и определённо менее удобный, чем хотелось бы.
***
Кабинет два пятьдесят два встретил нас тишиной, от которой после шумных коридоров почти закладывало уши.
Пустой класс всегда выглядел немного иначе, чем заполненный учениками. Пространство казалось больше, свет — холоднее, а каждая деталь бросалась в глаза слишком отчётливо.
Белые лампы ровно заливали помещение стерильным светом, подчёркивая идеально выстроенные ряды парт, интерактивную доску с полустёртыми остатками старых формул и привычный запах химии — смеси бумаги, пластика, маркеров и въевшихся в мебель реактивов.
Я вошла в класс первой, выбрав парту где-то посередине. Не слишком близко к доске, чтобы не чувствовать себя на допросе, но и не на задних рядах, будто мы оба сюда пришли исключительно страдать.
Рюкзак мягко опустился на соседний стул.
Том занял место рядом молча.
Он лениво отодвинул стул, сел чуть развалившись, как делал это всегда, и даже сейчас умудрялся выглядеть так, будто происходящее его одновременно раздражает и совершенно не волнует.
Том достал банку *Dr Pepper, открыл её с тихим металлическим щелчком и сделал короткий глоток.
Переведя взгляд со своей банки на мою тетрадку, наконец спросил:
— С чего начнём?
Я раскрыла записи, невольно выпрямившись сильнее.
— Окислительно-восстановительные реакции.
Несколько секунд Том просто смотрел на страницу так, будто она лично испортила ему вечер.
— Отвратительно.
— Всё не так плохо, — ответила я, хотя сама не была до конца уверена, насколько это правда.
— Посмотрим.
Я глубоко вдохнула. Внутри почему-то появилась странная смесь сосредоточенности и лёгкого напряжения. Возможно, потому что объяснять материал Тому оказалось куда сложнее морально, чем я предполагала.
Не из-за химии, а из-за него самого.
— Ладно, — произнесла я, пододвигая тетрадь чуть ближе. — Смотри. Окисление — это процесс отдачи электронов. Восстановление — принятия.
Он молчал, смотря в мои записи слишком долго.
Я уже почти решила, что он снова просто отключился от происходящего, когда Том вдруг чуть нахмурился.
— И как люди вообще это запоминают?
Я невольно перевела на него взгляд.
— Учат.
На его лице мелькнуло что-то среднее между раздражением и сухим скепсисом.
— Сомнительная система.
Я предпочла проигнорировать этот комментарий.
— Здесь главное следить за степенью окисления элементов, — продолжила я чуть медленнее. — Тогда становится понятнее, кто отдаёт электроны, а кто принимает.
На этот раз он действительно слушал. Без интереса и без особого желания, но слушал. И это ощущалось важнее, чем если бы он просто притворялся понимающим.
Он не пытался выглядеть умнее.
Не спорил ради спора.
Если не понимал — останавливался сразу.
— Подожди.
Я подняла взгляд.
— Почему здесь плюс два?
Я мгновенно наклонилась ближе, чтобы посмотреть, на какой именно элемент он указывает.
— Потому что здесь кислород...
И только в этот момент осознала, насколько сократилось расстояние между нами.
Слишком сильно.
Я оказалась ближе, чем рассчитывала. Настолько, что чувствовала его присутствие почти физически.
Я внутренне напряглась, но Том даже не шелохнулся. Лишь слегка повернул голову.
— ...забирает электроны, — закончила я уже заметно тише.
Пауза растянулась всего на пару секунд.
Потом Том медленно откинулся назад, забирая ручку. На его губах мелькнула едва заметная, почти ленивая ухмылка.
— Ясно.
Он сделал короткую пометку в тетради, изменяя степень окисления серы с «+2» до «+6», после чего неожиданно добавил, уже не глядя на меня:
— Извини.
— За что?
Он слегка пожал плечами, продолжая смотреть в записи.
— За настроение.
Ответ прозвучал всё так же ровно, но теперь без прежней колкости.
— День дерьмовый.
Я несколько секунд просто смотрела на него.
И прежде чем я успела что-либо ответить, он вдруг молча подвинул ко мне свою банку.
Я уставилась на неё. Потом — на него.
— Это что?
— Мирное соглашение, — спокойно произнёс он.
Я замялась, сама не понимая почему. То ли от неожиданности, то ли от того, что банка уже была открыта.
А если она открыта, значит... Ну. Да.
Том несколько секунд смотрел на моё лицо, после чего его бровь чуть заметно приподнялась.
— Кэрри, ты брезгучка, что ли?
Я резко перевела взгляд обратно на банку.
— Нет.
— Тогда в чём проблема?
И вот тут, кажется, до него начало доходить.
Потому что на долю секунды на его лице промелькнуло понимание.
Потом он тихо усмехнулся. Не привычной полуулыбкой, не сухой насмешкой, а коротким, красивым смешком, который прозвучал неожиданно легко и почему-то моментально разрушил часть напряжения между нами.
— А-а, я понял.
Я почувствовала, как предательски вспыхнули щёки.
— Я не...
На этот раз он уже откровенно тихо рассмеялся, откинувшись на спинку стула.
И, что раздражало сильнее всего, выглядел при этом чертовски хорошо.
— Да ладно, я польщён.
Я только раздражённо выдохнула, понимая, что любые попытки оправдаться сейчас закопают меня ещё глубже.
— Ладно, — наконец произнёс он. — Перемирие без комментариев.
Я закатила глаза, но банку всё же взяла.
Секунда сомнений...
И я всё-таки сделала глоток.
Газировка оказалась сладкой, холодной и в целом совершенно обычной. Что, возможно, раздражало даже больше, потому что мой внутренний кризис явно был куда драматичнее самого действия.
Я поспешно подвинула банку обратно, искренне надеясь, что теперь-то эта нелепая сцена наконец закончится.
Разумеется, нет.
Потому что Том спокойно посмотрел сначала на банку, потом на меня. И, выдержав короткую паузу, тут же сделал глоток сам.
Прямо после меня.
У меня чуть глаза на лоб не полезли.
Он это специально?
Том медленно опустил банку, будто всерьёз анализировал вкус. Потом нахмурился.
— Хм.
Я уставилась на него.
— Ты сейчас серьёзно?
Он задумчиво покрутил банку в руке.
— Проверял, не испортилась ли.
Я моргнула.
— Что?
— Когда ты отпила, у тебя было такое лицо, будто тебя сильно разочаровали. Вот я и подумал, может туда попал воздух с реактивами и вкус поменялся.
На несколько секунд я просто перестала понимать, куда смотреть.
Щёки вспыхнули с новой силой.
— Это бред. И ты прекрасно об этом знаешь.
— Возможно, — совершенно спокойно согласился он.
И, чуть заметнее усмехнувшись, добавил:
— Но, думаю, оно того стоило.
Я резко уткнулась взглядом в тетрадь, потому что смотреть на него сейчас казалось уже просто небезопасным для психики.
— Давай заниматься.
— Как скажешь, — отозвался он удивительно легко.
И, к моему огромному сожалению, в его голосе всё ещё слишком отчётливо слышалась ирония.
Что ж. Видимо, у Каулитца даже извинения каким-то образом умудрялись превращаться в психологическое испытание.