Глава 20
Селена
Я просыпаюсь первой.
Это необычно. Обычно я сплю до последнего, уткнувшись носом в подушку, и проклинаю будильник, который вырывает меня из объятий сна. Но сегодня что-то другое. Сегодня я открываю глаза, и в груди разливается странное, давно забытое тепло.
Солнце только-только начинает золотить край неба за панорамным окном. Акрополь ещё окутан утренней дымкой, но колонны Парфенона уже подсвечены первыми лучами. В комнате тихо, только слышно ровное, глубокое дыхание рядом со мной.
Я лежу на боку, прижавшись щекой к его плечу. Его рука обнимает меня, тяжёлая и тёплая, прижимая к себе так, будто он боится, что я исчезну. Наши ноги переплетены под смятым одеялом. Я чувствую каждый сантиметр его кожи, прижатой к моей, и от этого по телу разливается блаженное, ленивое удовлетворение.
Я дома.
Эта мысль приходит внезапно и заставляет замереть. Я дома. Не в своей квартире с фотографией Акрополя на стене и чашкой с надписью про прямые углы. Не в Салониках, где я пыталась построить новую жизнь, убегая от старой. А здесь. В его объятиях. Там, где всегда должно было быть моё место.
Я осторожно приподнимаюсь на локте, стараясь не потревожить его. Деймос спит. Его лицо расслаблено, и во сне он выглядит моложе. Морщинка между бровей, которая последние недели стала почти постоянной, разгладилась. Чёрные ресницы — длинные, густые, предмет моей вечной зависти — отбрасывают тени на скулы. Губы чуть приоткрыты, и он дышит ровно, спокойно.
Я могла бы смотреть на него вечность.
Мой взгляд скользит ниже, по шее, по плечам, и останавливается на татуировке. Четыре греческих слова, выведенные изящной вязью прямо над его сердцем. Моя Луна.
В груди что-то сжимается — сладко и больно одновременно. Он набил её через три дня после того, как я уехала. Пьяный, в подвальном салоне, с моим именем на губах и пустотой внутри. Два года он носил меня под сердцем, а я в это время ненавидела его. Обвиняла в предательстве. Строила из себя жертву.
Вина накрывает меня тёплой волной. Не горькой, не разрушительной, а скорее очищающей. Я была неправа. Я сбежала, не дав ему шанса. Я поверила своим глазам, а не его сердцу. И эти два года мы оба прожили в аду, который я сама и создала.
Я протягиваю руку и касаюсь татуировки. Кончиками пальцев обвожу буквы, чувствуя тепло его кожи и ровное биение сердца под ней. Он не просыпается, только вздыхает чуть глубже и притягивает меня ближе во сне. Я замираю, боясь пошевелиться.
— Я больше никогда тебя не оставлю, — шепчу я одними губами, почти беззвучно. — Обещаю.
Он не слышит. Но, может быть, чувствует — его рука сжимается на моей талии чуть крепче, и на губах появляется лёгкая, едва заметная улыбка.
Я лежу ещё несколько минут, наслаждаясь этим моментом. Моментом полного, абсолютного покоя. Когда не нужно никуда бежать, ничего доказывать, ни с кем воевать. Просто быть. Просто любить.
Но организм напоминает о себе. Хочется пить, и ещё — в туалет. Я осторожно, миллиметр за миллиметром, высвобождаюсь из его объятий. Деймос хмурится во сне, шарит рукой по простыне, но я подсовываю ему подушку, и он успокаивается, прижимая её к груди. Я не могу сдержать улыбку. Высокий, мускулистый, пугающе серьёзный директор архитектурного бюро сейчас похож на мальчишку, который обнимает плюшевого мишку.
Я на цыпочках подхожу к куче одежды на полу. Моя майка цвета розового золота, его белая футболка, моя юбка, его джинсы — всё перемешалось, как и мы сами этой ночью. Я натягиваю его футболку. Она пахнет им — древесным парфюмом, теплом, чем-то неуловимо родным. Подол доходит мне до середины бедра, и я решаю, что для похода на кухню этого достаточно. Юбку надевать лень, да и к чему? Мы все здесь свои.
Я выскальзываю в коридор и нахожу ванную. Умываюсь холодной водой, смотрю на себя в зеркало. Вишнёвые волосы спутались после сна и... бурной ночи. Я пытаюсь пригладить их пальцами, но безуспешно. Потом плюю на это и собираю в небрежный пучок на затылке. Гвоздик в носу блестит, серьги в ушах слегка запутались в прядях — я аккуратно высвобождаю их.
Из зеркала на меня смотрит женщина, которую я давно не видела. Счастливая. С лёгким румянцем на щеках и блеском в глазах, который не имеет ничего общего с косметикой. Я улыбаюсь своему отражению, и оно улыбается в ответ.
Спускаюсь по лестнице в гостиную. В доме тихо, только откуда-то с кухни доносятся приглушённые голоса и звон посуды. Я иду на звук и замираю в дверях.
Дионис и Кассандра сидят за большим кухонным островом. Дионис в одних спортивных штанах, с голым торсом, демонстрирующим татуированный рукав — розы и колючая проволока, — лениво помешивает что-то в турке. Кассандра, в шёлковом халате, который явно позаимствовала у хозяина дома, сидит на высоком барном стуле, поджав ноги, и потягивает кофе из крошечной чашки. Её тёмные волосы растрёпаны, макияж смыт, но она всё равно выглядит как модель из журнала.
Они замолкают, когда я вхожу. Две пары глаз — серые и карие — впиваются в меня с одинаковым выражением: дерзким, пытливым, полным ехидного любопытства.
— О-о-о, — тянет Дионис, и его фирменная ямочка на щеке становится глубже. — А вот и наша Селена собственной персоной.
Я чувствую, как щёки заливает румянец, но стараюсь сохранить невозмутимый вид. Подхожу к кофемашине, беру чистую чашку.
— Доброе утро, — говорю я нейтральным тоном. — Кофе остался?
— Кофе остался, — отвечает Кассандра, и в её голосе звенит плохо скрываемое веселье. — А вот у Деймоса, я смотрю, сил не осталось совсем. Бедняжка спит без задних ног.
— Не понимаю, о чём ты.
— Да ну? — Дионис подпирает щёку рукой и смотрит на меня с откровенной насмешкой. — А почему тогда ты в его футболке, а он, я полагаю, в твоей постели?
Я наливаю себе кофе, делаю глоток — обжигающе, но терпимо — и только потом поворачиваюсь к ним.
— Во-первых, это не твоё дело, Дионис. Во-вторых, ты сам нас здесь оставил, так что мог предполагать, чем это закончится. А в-третьих... — я делаю паузу и смотрю на Кассандру, — ...ты сама в его халате, и что-то мне подсказывает, что коридор из комнат не помог.
Кассандра давится кофе. Дионис расплывается в улыбке, а его серые глаза сияют.
— Туше, — признаёт он. — Один-один.
Кассандра прокашливается и сверлит меня взглядом.
— Мы просто... разговаривали. До утра. О литературе.
— О литературе, — повторяю я с каменным лицом. — В его халате. После того, как ты клялась, что между вашими комнатами нужен ров с крокодилами.
— Крокодилы оказались заняты, — пожимает плечами Дионис. — Пришлось обойтись без них.
Я не выдерживаю и смеюсь. Напряжение, которое я даже не осознавала, уходит, растворяется в этом светлом, залитом солнцем утре. Я сажусь за остров напротив них, обхватываю чашку ладонями и делаю ещё глоток.
— Ладно, — говорю я. — Давайте просто признаем, что мы все здесь взрослые люди, которые провели ночь так, как хотели. И хватит меня допрашивать.
— Мы не допрашиваем, — Кассандра наконец-то улыбается по-настоящему, без ехидства. — Мы просто... рады за тебя. Правда.
Я смотрю на неё. Она смотрит на меня. И в её карих глазах я вижу то, что редко там бывает — нежность. Настоящую, без масок и сарказма.
— Я тоже рада за тебя, — говорю я тихо. — Даже если ты провела ночь, «разговаривая о литературе».
Она фыркает, но уголки губ дёргаются вверх.
— Мы действительно разговаривали, — вставляет Дионис, и его голос звучит серьёзнее обычного. — В основном. Остальное не ваше дело.
— Вот и отлично, — я поднимаю чашку в шутливом тосте. — За то, что у каждого из нас есть свои секреты.
Мы чокаемся — моя кофейная чашка, её фарфоровая пиала, его турка. И в этот момент кухня кажется самым уютным местом на земле.
— Какие планы на сегодня? — спрашиваю я, откидываясь на спинку стула.
— Я хотела поехать домой, переодеться, — говорит Кассандра. — У меня к обеду встреча с автором статьи. Но потом я свободна.
— А я планировал ничего не делать, — заявляет Дионис. — Лежать на диване, смотреть футбол и жалеть себя. Но если у вас есть идеи получше, я открыт.
— Может, поужинаем вместе? — предлагаю я. — Где-нибудь в Плаке. В той таверне, где мы были в прошлый раз.
— С Деймосом? — уточняет Кассандра, и в её глазах снова пляшут бесенята.
— С Деймосом, — подтверждаю я спокойно. — Если он захочет.
— Захочет, — раздаётся голос с порога.
Мы все оборачиваемся. Деймос стоит в дверях кухни, сонный, взлохмаченный, в одних джинсах, которые явно натянул впопыхах. Его торс всё ещё блестит от следов ночи, и я вижу, как Кассандра быстро отводит взгляд, а Дионис присвистывает.
— Доброе утро, спящий красавец, — приветствует его Дионис. — Кофе?
— Угу, — Деймос проходит к столу и садится рядом со мной. Его рука ложится на спинку моего стула — собственнический, почти незаметный жест, от которого у меня по спине бегут мурашки. — Ужин в Плаке звучит отлично.
Он смотрит на меня. Голубые глаза ещё сонные, но в них тепло. И что-то ещё — обещание. Я улыбаюсь ему, и мир за окнами этой кухни становится чуточку ярче.
— Тогда решено, — говорит Кассандра, вставая. — А теперь мне действительно нужно домой. Дионис, верни моё платье.
— Оно в стирке, — отвечает он, не моргнув глазом.
— Какая стирка в воскресенье утром?
— Экстренная.
Кассандра закатывает глаза, но не спорит. Она подходит ко мне, наклоняется и шепчет на ухо:
— Я рада, что вы наконец-то перестали быть идиотами.
Я сжимаю её руку в ответ.
— Я тоже.
Она уходит собираться, а Дионис, насвистывая, направляется к плите — видимо, решил всё-таки приготовить завтрак. Мы с Деймосом остаёмся вдвоём за кухонным островом. Его пальцы находят мои под столом, переплетаются.
— Как спалось? — спрашивает он тихо.
— Лучше, чем за последние два года.
Он улыбается. Не сдержанно, не холодно. Широко, открыто, так, что у меня сердце переворачивается.
— У меня также.
Мы сидим так, держась за руки, пока Дионис гремит сковородками, а за окном разгорается афинское утро. И я думаю, что это, наверное, и есть счастье. Простое, тихое, настоящее. То, ради которого стоило пройти через ад, чтобы оказаться здесь. С ним. С друзьями. Дома.