Глава 19
Селена
— Остаётесь, — заявил Дионис тоном, не терпящим возражений. — Все трое. Я не для того вас поил, чтобы вы потом разбились по дороге домой. У меня четыре спальни, места хватит.
Я пожала плечами. После того, что только что произошло на балконе, мне было всё равно, где ночевать. Я всё ещё чувствовала вкус его губ на своих, всё ещё ощущала фантомное тепло его ладоней на талии. Мысли плавали в каком-то сладком тумане, и перспектива провести ночь под одной крышей с Деймосом — пусть даже в разных комнатах — казалась скорее волнующей, чем пугающей.
— Логично, — коротко сказал Деймос. Его голос звучал ровно, но я заметила, как он смотрит на меня — быстро, украдкой, и в глазах пляшут те самые искры, которые я помнила по прошлой жизни.
Кассандра скрестила руки на груди и поджала губы.
— Я не останусь.
— Кассандра, — Дионис шагнул к ней, и его улыбка стала ещё шире, ещё нахальнее. — Ты боишься, что не сдержишься и придёшь ко мне ночью?
Она вспыхнула. Её карие глаза метнули молнии.
— Я боюсь, что ты подсыплешь мне что-нибудь в бокал и будешь петь серенады под дверью.
— Серенады я пою только по пятницам. Сегодня суббота. Ты в безопасности.
— Я останусь, — процедила Кассандра сквозь зубы, — только при условии, что между нашими комнатами будет целый коридор. И желательно запертая дверь. И, может быть, ров с крокодилами.
— Крокодилов не обещаю, но коридор организую, — Дионис отвесил шутовской поклон. — Дамы выбирают комнаты первыми. Селена?
Я махнула рукой.
— Мне всё равно. Любую.
— Тогда тебе — синюю, с видом на Акрополь. Она самая тихая. Кассандра, тебе — зелёную, в другом конце дома, чтобы ты не слышала моего храпа.
— Ты храпишь? — ужаснулась Кассандра.
— Узнаешь, если захочешь проверить.
Я засмеялась. Напряжение, которое висело в воздухе весь вечер — сладкое, тягучее, — немного разрядилось. Мы разошлись по комнатам.
Синяя спальня оказалась именно такой, какой я её представляла: стены глубокого сапфирового оттенка, огромная кровать с белоснежным бельём, панорамное окно, за которым мерцал ночной Акрополь. Я стояла посреди комнаты, не зажигая свет, и смотрела на город. Сердце всё ещё билось где-то в горле.
Я не слышала, как открылась дверь. Только почувствовала — воздух дрогнул, и знакомый запах окутал меня прежде, чем его руки легли на мои плечи.
— Не прогоняй меня, — прошептал он, и его дыхание коснулось моего уха, заставив мурашки побежать по позвоночнику.
Я не ответила. Просто повернулась.
Он поцеловал меня. Не так, как на балконе — медленно, вопросительно. Этот поцелуй был другим. Напористым. Собственническим. Его губы впились в мои с голодом, который копился два года, и я застонала ему в рот, хватаясь за его плечи.
Мне было всё равно на друзей. Всё равно, что Кассандра где-то там, в другом конце коридора, возможно, слышит нас. Всё равно, что завтра придётся смотреть им в глаза. Сейчас существовал только он. Только его руки, скользящие по моей спине, сминающие тонкую ткань майки. Только его губы, которые целовали меня так, будто я была водой, а он умирал от жажды.
— Селена, — выдохнул он, отрываясь на секунду. — Я так долго этого ждал.
— Заткнись и поцелуй меня снова, — ответила я, и он усмехнулся — той самой улыбкой, которую я так любила, — и подчинился.
Мы двигались к кровати, не разрывая поцелуя, спотыкаясь, смеясь, сталкиваясь с мебелью. Мои пальцы нашли край его футболки и потянули вверх. Он помог мне стянуть её, и я на секунду отстранилась, чтобы посмотреть.
И замерла.
На его левой груди, прямо над сердцем, чернела татуировка. Четыре греческих слова, выведенные изящной вязью. «Φεγγάρι μου».
— Что это значит? — спросила я, хотя сердце уже знало ответ. Знала, но хотела услышать от него.
Он посмотрел на меня — прямо, открыто, без масок.
— Моя Луна. Я набил её через три дня после того, как ты уехала. Пьяный, в каком-то подвале в Пирее. Мастер спросил, что писать. Я сказал: то, чего я больше никогда не увижу.
В груди разлилось тепло. Горячее, острое, сметающее все оставшиеся барьеры. Два года он носил моё имя под сердцем. Два года я была его Луной, даже когда сама считала его врагом.
Я подалась вперёд и поцеловала татуировку. Прижалась губами к чернилам, чувствуя, как бьётся под ними его сердце — быстро, сильно, для меня. Он вздрогнул, и его руки сжались на моей талии.
— Селена...
— Я здесь, — прошептала я, поднимая голову и глядя ему в глаза.
Он поцеловал меня снова, и в этом поцелуе было всё — два года боли, два года тоски, два года одиночества. А потом его руки скользнули под мою майку, и я выгнулась навстречу его прикосновениям.
Он раздевал меня медленно, трепетно, будто боялся, что я исчезну. Майка полетела на пол. Сандалии я сбросила сама, не глядя. Он опустился передо мной на колени, и его губы коснулись моего живота — чуть выше пояса юбки. Я запустила пальцы в его волосы, чувствуя, как подгибаются колени.
— Деймос...
— Тш-ш, — его дыхание обжигало кожу. — Я два года мечтал об этом. Дай мне время.
Он расстегнул молнию на юбке, и она упала к моим ногам облаком серого денима. Я осталась в чёрном кружевном белье — простом, но на его взгляд, кажется, самом соблазнительном в мире. Он смотрел на меня снизу вверх, и в его голубых глазах горело такое неприкрытое желание, что у меня перехватило дыхание.
— Ты прекрасна, — выдохнул он. — Ты стала ещё прекраснее.
Он поднялся, подхватил меня на руки и уложил на кровать. Белоснежные простыни холодили разгорячённую кожу. Он навис надо мной, опираясь на локти, и медленно, очень медленно провёл губами по моей шее. Я застонала, выгибаясь навстречу.
— Тише, — прошептал он, и его губы двинулись ниже, к ключицам.
Он целовал каждый сантиметр моей кожи. Плечи, грудь, живот, внутреннюю сторону бёдер. Я извивалась под ним, хватаясь за простыни, кусая губы, чтобы не кричать. Он снял с меня бюстгальтер, и его губы сомкнулись вокруг соска. Я вскрикнула, выгнулась дугой, и он застонал в ответ, чувствуя мою реакцию.
— Я скучал по этому звуку, — прошептал он, поднимая голову. — По тому, как ты стонешь моё имя.
— Деймос, пожалуйста...
— Что «пожалуйста»?
— Я хочу тебя. Всего тебя. Сейчас.
Он усмехнулся, и в его глазах блеснул тот самый собственнический огонь, который сводил меня с ума.
— Терпение, Луна моя. Я ждал два года. Дай мне насладиться.
Он стянул с меня трусики — медленно, дразняще, проводя пальцами по коже. Я дрожала, как натянутая струна. Он сбросил оставшуюся одежду и наконец-то прижался ко мне всем телом. Кожа к коже. Тепло к теплу.
Я почувствовала его — твёрдого, горячего, — и застонала, обхватывая его бёдра ногами. Он замер на мгновение, глядя мне в глаза.
— Ты уверена? — спросил он, и в его голосе была нежность, от которой у меня защипало в глазах. — После всего...
— Я никогда не была так уверена, — ответила я, притягивая его к себе.
Он вошёл медленно, давая мне привыкнуть, и я зажмурилась от остроты ощущений. Два года. Два года моё тело помнило его, тосковало по нему, и теперь, наконец, он был здесь. Заполнял меня собой до краёв.
— Посмотри на меня, — прошептал он, и я открыла глаза. Его лицо было так близко — родное, любимое, с капелькой пота на лбу. — Я люблю тебя, Селена. Я никогда не переставал.
Слеза скатилась по моему виску, теряясь в волосах. Я потянулась и поцеловала его — нежно, благодарно.
— Я тоже тебя люблю. Всегда любила.
Он начал двигаться. Медленно, глубоко, растягивая каждое мгновение. Я встречала каждый его толчок, чувствуя, как внутри разгорается пожар. Мы двигались в унисон, как будто и не было этих двух лет разлуки. Как будто наши тела помнили друг друга на каком-то клеточном уровне.
Его губы не отрывались от моей кожи. Он целовал мои веки, щёки, уголки губ. Шептал моё имя, как молитву. Его руки скользили по моему телу — нежно, трепетно, будто он боялся, что я растаю. Я запустила пальцы в его волосы, притягивая ближе, и он застонал мне в шею.
— Быстрее, — прошептала я. — Пожалуйста.
Он ускорился. Ритм стал более рваным, отчаянным. Я чувствовала, как внутри всё сжимается, как волна подступает всё ближе и ближе. Он, кажется, чувствовал то же самое — его дыхание стало прерывистым, движения — более резкими.
— Селена... — простонал он, и его голос сорвался. — Я сейчас...
— Да, — выдохнула я. — Да, да, да...
Мир взорвался. Я выгнулась дугой, вскрикнула, чувствуя, как волны оргазма накрывают меня одну за другой. Он кончил следом, с моим именем на губах, и рухнул на меня, тяжело дыша.
Мы лежали так несколько минут. Его вес прижимал меня к матрасу, но мне было хорошо. Правильно. Я гладила его по спине, чувствуя, как постепенно замедляется его сердцебиение. Он приподнялся на локтях и посмотрел на меня.
— Ты плачешь, — сказал он, и его большой палец стёр влагу с моей щеки.
Я не заметила, когда снова начала плакать. Это были не грустные слёзы. Слёзы облегчения. Слёзы возвращения домой.
— Я счастлива, — прошептала я. — Впервые за два года я по-настоящему счастлива.
Он поцеловал меня в лоб, в нос, в губы. Потом перекатился на бок, увлекая меня за собой, и укрыл нас обоих одеялом. Я прижалась к его груди, туда, где билось сердце и чернела татуировка. Моя Луна. Его Луна.
— Я больше тебя не отпущу, — сказал он, и его руки сжались вокруг меня крепче. — Никогда.
— Я не уйду, — ответила я, закрывая глаза. — Никогда.
За окном мерцал Акрополь. Где-то в другом конце коридора, возможно, Кассандра и Дионис тоже не спали. Но мне было всё равно. Я лежала в объятиях мужчины, которого любила всю жизнь, и впервые за два года чувствовала, что я именно там, где должна быть.
Сон накрыл меня мягкой волной, и последнее, что я услышала, был его шёпот:
— Моя Луна. Моя навсегда.