Глава 17
Деймос
Две недели. Четырнадцать дней, триста тридцать шесть часов — я не считал, но каким-то образом мой внутренний календарь вёл точный учёт. Две недели с того момента, как она сказала: «Перемирие». С того момента, как я выкрикнул правду в пустой комнате старой виллы, и она не убежала. Она осталась. Выслушала. И дала нам шанс.
Я стоял у окна своего кабинета и смотрел, как утреннее солнце заливает Кифисью золотом. В руке дымилась чашка кофе, но я не пил — просто держал, наслаждаясь теплом керамики. Мысли текли медленно, лениво, как афинский полдень, и все они были о ней.
Войны действительно больше не было.
Исчезли колкости, пропитанные ядом. Исчезли ледяные взгляды и натянутые улыбки. Исчезло то удушающее напряжение, которое висело между нами с первого дня её появления в бюро. Вместо этого пришло что-то другое. Что-то, чему я пока не решался дать имя, но что ощущал каждой клеткой тела.
Притяжение.
Оно было в том, как она смотрела на меня теперь — без вызова, без ненависти. Иногда с любопытством, иногда с осторожной теплотой, иногда — и от этого у меня перехватывало дыхание — с чем-то похожим на прежнюю нежность. Оно было в том, как наши пальцы случайно соприкасались, когда мы вместе склонялись над чертежами. В том, как она поправляла свой чёртов гвоздик в носу, когда смущалась, и как её вишнёвые волосы пахли, когда она проходила мимо.
Мы спорили о Вилле Маргарите. Много, жарко, до хрипоты. Она хотела сохранить каждую трещину, каждую царапину, каждый скол как свидетельство истории. Я настаивал на более практичном подходе — безопасность, функциональность, бюджет. Мы кричали друг на друга через стол в конференц-зале, и Костас испуганно вжимался в стул, не зная, куда деться. А потом она вдруг замолкала, смотрела на меня своими лисьими глазами и говорила: «Ты просто боишься, что я окажусь права». И я не мог сдержать улыбку. Потому что она была права. Почти всегда.
Я восхищался ей. Тем, как горели её глаза, когда она рассказывала о своём видении виллы. Тем, как она чертила — быстро, уверенно, линии ложились на бумагу, словно всегда там были. Тем, как она отстаивала свою точку зрения, не прогибаясь, не уступая, но и не переходя в ядовитую атаку. Она была профессионалом. Она была талантливой. Она была... она была Селеной. Той самой, которую я потерял и, кажется, начинал находить заново.
Мне нравилось выводить её на эмоции. Не из жестокости — из какого-то странного, почти мальчишеского желания видеть её живой, настоящей, не прячущейся за маской. Я нарочно занимал противоположную позицию в споре, даже если в глубине души был с ней согласен. Я задавал провокационные вопросы, сомневался в её решениях, требовал доказательств. И она загоралась. Её щёки розовели, глаза сверкали, руки начинали жестикулировать быстрее. В эти моменты она была прекрасна — как вулкан, как шторм, как стихия, которую невозможно приручить
А потом мы шли пить кофе.
Это началось случайно. Однажды после особенно жаркого спора она просто встала, потянулась и сказала: «Я умираю, хочу кофе. Ты идёшь?» Я пошёл. Мы сидели в кафетерии на первом этаже, пили из бумажных стаканчиков и говорили о чём угодно, кроме работы. О фильмах, которые она смотрела. О музыке, которую я слушал. О том, что в Афинах этим летом слишком жарко даже для Афин. О её любимом месте в Салониках — маленькой таверне у моря, где подавали лучших кальмаров в её жизни. О моём детстве в Кифисье, о старом платане, на который я лазил, пока мать не видела.
Она смеялась. Боже, как она смеялась — запрокидывая голову, прикрывая рот ладонью, и её лисьи глаза превращались в щёлочки. Я мог бы слушать этот смех вечно. Он был как музыка, которую я забыл и вдруг вспомнил снова.
Мы делали совместные наброски. Садились рядом за её столом или за моим, раскладывали листы, брали карандаши. Иногда она рисовала, а я смотрел, как рождается линия под её пальцами. Иногда я вносил правки, и она не огрызалась, а кивала, задумчиво покусывая кончик карандаша. В эти моменты между нами не было прошлого — только настоящее, только двое архитекторов, которые понимали друг друга без слов.
Впервые за долгое, мучительно долгое время я дышал полной грудью в её присутствии. Грудь не сжимало тисками тревоги. Мысли не метались в панике: «Что она подумает? Как она посмотрит? Не ранит ли её моё слово?» Я просто был. И она, кажется, тоже.
Селена больше не скрывала своих чувств. Она улыбалась, когда ей было весело. Хмурилась, когда что-то не получалось. Закатывала глаза, когда я говорил какую-нибудь глупость. Она снова стала живой, настоящей, той женщиной, которую я помнил и любил. И от этого у меня щемило в груди — сладко и больно одновременно.
В тот день мы снова сидели в кафетерии. Солнце падало на её вишнёвые волосы, заставляя их гореть. Она пила свой неизменный чёрный кофе без сахара и рассказывала о том, как вчера пыталась приготовить мусаку по рецепту своей бабушки и чуть не спалила кухню. Я смеялся, представляя её в фартуке, с мукой на носу, отчаянно сражающуюся с баклажанами.
— Кстати, — сказал я, когда смех утих. — Дионис звонил вчера. Говорит, что мы совсем пропали, и требует явиться к нему в пентхаус в эту субботу. Хочет устроить дружескую посиделку. Вспомнить былые времена.
Она подняла бровь, и гвоздик в её носу блеснул.
— Сказал, чтобы ты обязательно приходила. И Кассандру бери. Он по ней скучает.
Я не добавил, что Дионис скучает по Кассандре с тех самых пор, как они провели вместе ночь несколько лет назад. Это была не моя история, чтобы рассказывать.
Селена задумалась, помешивая кофе пластиковой палочкой. Я смотрел на её опущенные ресницы, на то, как тень от них падает на скулы.
— У меня хорошие отношения с Дионисом, — сказала она наконец. — Он всегда был... нормальным. Даже когда мы с тобой расстались, он не принимал ничью сторону. Просто был другом.
— Он такой, — согласился я. — Единственный взрослый среди нас.
Она фыркнула, и я почувствовал, как уголки моих губ ползут вверх.
— Ладно, — сказала она, отставляя стаканчик. — Я приду. И Кассандру притащу, даже если она будет упираться. Ей полезно иногда выбираться из своей редакции.
— Отлично, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Внутри же всё пело. Она согласилась. Она придёт. Мы проведём вечер вместе — не как коллеги, не как бывшие враги, а как... как друзья? Как что-то большее?
Я не знал. Но впервые за долгое время мне не хотелось заглядывать в будущее и анализировать. Мне хотелось просто быть здесь. С ней. В этом солнечном кафетерии, где пахло кофе и её духами.
Суббота не могла наступить достаточно быстро.