Глава 15
Селена
Мы ехали в тишине. Она была плотной, осязаемой — как третий пассажир на заднем сиденье. Деймос вёл машину, не отрывая взгляда от дороги, его руки спокойно лежали на руле, но я замечала, как побелели костяшки на одном особенно крутом повороте. Я сидела, отвернувшись к окну, и смотрела, как за стеклом проплывают оливковые рощи и белые виллы Кифисьи, залитые утренним солнцем. Мы не разговаривали с того самого дня, когда Танис заперлась в его кабинете.
Я всё ещё видела перед глазами этот щелчок замка. Всё ещё чувствовала укол ревности, острый, как лезвие. Но за прошедшие дни я успела похоронить его под слоями работы и наигранного равнодушия. Сегодня у нас была общая задача — Вилла Маргарита, — и я собиралась сосредоточиться только на ней.
Машина остановилась у знакомых кованых ворот. Я вышла первой, не дожидаясь, пока он заглушит двигатель, и глубоко вдохнула. Воздух здесь был другим — густым, напоённым запахом старого камня, пыли и цветущего жасмина. Вилла возвышалась передо мной, всё такая же прекрасная в своём увядании. Сегодня я смотрела на неё не как влюблённый зритель, а как хирург перед операцией. Мне нужно было понять, из чего она сделана, где болит и как её лечить.
— Я начну с восточного крыла, — бросила я через плечо, не оборачиваясь. — Там, кажется, самые серьёзные повреждения перекрытий.
— Я проверю балки в гостиной, — ответил он так же сухо. — И карниз над террасой. Не хочу, чтобы на нас снова что-то упало.
Я кивнула и скрылась в прохладном полумраке виллы.
Внутри пахло запустением. Пыль танцевала в солнечных лучах, пробивающихся сквозь щели в ставнях. Я медленно шла по комнатам, проводя ладонями по стенам. Штукатурка осыпалась под пальцами, обнажая слои истории — известку, старую краску, местами — оригинальную кладку из пористого камня. Я достала блокнот и начала делать пометки: «восточная стена — замена штукатурки, возможно, укрепление кладки», «полы — мраморная мозаика, реставрация, а не замена».
Я полностью погрузилась в работу. Голова гудела от расчётов, но это было приятное, знакомое гудение. Здесь, среди старых стен, я чувствовала себя на своём месте. Даже присутствие Деймоса где-то в другом конце виллы не мешало — он был просто ещё одним элементом пространства, который я временно игнорировала.
В одной из дальних комнат — кажется, это была малая гостиная или будуар хозяйки, — я нашла старый комод. Массивный, тёмного дерева, с потускневшими бронзовыми ручками. Одна из дверок была приоткрыта, и внутри что-то белело. Я присела на корточки и потянула на себя верхний ящик. Он подался с трудом, со скрипом, и я увидела их.
Письма. Целая пачка писем, перевязанных выцветшей шёлковой лентой. Бумага пожелтела, края обтрепались, но чернила всё ещё были разборчивы. Я осторожно развязала ленту и взяла первое письмо. Почерк был изящным, с завитками, явно женский. Греческий, но с вкраплениями французских слов — видимо, писала образованная дама.
Я прислонилась спиной к комоду и начала читать. Сначала про себя, потом — сама не заметила как — вслух. Голос звучал тихо, эхом разносясь по пустой комнате, но я не думала о том, что кто-то может услышать. Я была там, в прошлом, вместе с этой незнакомой женщиной.
«Мой дорогой Александрос...»
Письмо было полно нежности. Она писала о саде, который они вместе посадили, о розах, которые вот-вот зацветут, о том, как ждёт его возвращения из Афин. Каждая строчка дышала любовью — той самой, спокойной, уверенной, которая не боится времени.
Второе письмо было другим. В нём сквозила тревога. «Я слышала, что ты был с ней. Снова. Ты обещал, Александрос. Ты клялся, что между вами всё кончено. Но мне говорят другое. Мои глаза не хотят верить, но моё сердце уже знает правду.»
Я читала дальше, не в силах остановиться. История разворачивалась передо мной, как старая трагедия. Она любила его. Он предал её — или ей так казалось. Она писала о том, как увидела его с другой, как он пытался объяснить, но она не стала слушать. «Ты говоришь, что это была не твоя воля. Что она сама бросилась к тебе. Но разве мужчина не может оттолкнуть ту, кого не желает? Разве твои руки не принадлежат тебе?»
Я замолчала. Бумага дрожала в моих пальцах. Что-то в этих словах показалось мне смутно, пугающе знакомым. Я смотрела на выцветшие строчки и видела другую комнату, другую дверь, другие лица. Свои собственные мысли двухлетней давности.
— Это могло быть написано о нас.
Я не услышала, как он подошёл. Только когда его тень упала на письма в моих руках, я вздрогнула и подняла голову. Деймос стоял в дверях комнаты, прислонившись плечом к косяку. Его лицо было в тени, но я видела, как напряжены его плечи, как сжаты челюсти. Он смотрел не на меня — на письма.
— Ты давно здесь стоишь? — спросила я, и голос прозвучал глухо.
— Достаточно, — ответил он.
Я опустила глаза на письмо и дочитала последние строчки — уже про себя. Женщина писала, что уезжает. Что не может больше жить в доме, где каждая стена напоминает о его лжи. Что забирает дочь и возвращается к родителям в Афины. И подпись: «Твоя навеки, даже когда ты этого не заслуживаешь. Маргарита.»
Маргарита. Вилла Маргарита. Так вот в честь кого был назван этот дом. В честь женщины, которая любила и ушла, потому что поверила своим глазам, а не его сердцу.
Я медленно сложила письма и положила их обратно в ящик. Руки дрожали. Внутри всё переворачивалось, и я не могла понять, что чувствую. Историю этой женщины я прожила как свою собственную. И её финал — бегство, одиночество, вечная обида — был моим финалом.
— Я не целовал Танис, — сказал Деймос.
Я подняла голову. Он отошёл от двери и теперь стоял посреди комнаты, в нескольких шагах от меня. Его голубые глаза горели — не ледяным огнём, а чем-то другим. Отчаянием? Болью? Он больше не был каменным. Он был живым, ранимым, и это пугало больше, чем его холодность.
— Она украла мой телефон, — продолжил он, и голос его сорвался на крик, заметался по пустой комнате. — Написала тебе сообщение, заманила в спальню. А когда я вошёл, она бросилась на меня. Я пытался оттолкнуть её, Селена. Клянусь тебе. Я пытался. Но она вцепилась, как... как змея. И в этот момент вошла ты.
Он замолчал. Грудь его тяжело вздымалась, как после бега. Я смотрела на него и медленно, очень медленно моргала. В голове была звенящая пустота. Два года я жила с картинкой в голове — его губы на её губах, его руки на её талии. Два года я ненавидела его за предательство, которого, возможно, не было.
— Почему ты не сказал мне тогда? — прошептала я.
— Я пытался. Я кричал тебе вслед, когда ты выбежала из дома. Я звонил тебе сотню раз той ночью. Ты не отвечала. А на следующий день твой номер был уже недоступен. Ты исчезла, Селена. Просто исчезла.
Я опустила глаза. Помнила ли я его звонки? Смутно. Я была в таком состоянии, что выбросила сим-карту в мусорное ведро на заправке по дороге в Салоники. Я хотела отрезать всё. И отрезала.
— Почему ты взял меня на работу? — спросила я, не поднимая глаз.
Тишина. Долгая, вязкая. Я слышала, как он дышит — тяжело, прерывисто. Потом он усмехнулся — горько, коротко.
— Потому что я идиот. Решил усложнить себе и без того непростую жизнь.
Я подняла голову. Он смотрел на меня, и в его глазах больше не было ни льда, ни масок. Только усталая, обречённая честность.
— Я думал, что если увижу тебя каждый день, то пойму, что излечился. Что ты мне больше не нужна. Что я смогу смотреть на тебя и ничего не чувствовать. — Он покачал головой. — Не вышло.
Я молчала. Комната вдруг стала слишком маленькой, слишком душной. Воздух между нами наэлектризовался, и я боялась пошевелиться, чтобы не вызвать новую бурю.
— Мне нужно время, — сказала я наконец. Голос прозвучал тихо, но твёрдо. — Чтобы переварить всё это. Два года я жила с уверенностью, что ты меня предал. Я выстроила на этом свою жизнь, свою ненависть, свою защиту. И теперь ты говоришь, что всё это было зря.
— Я не жду, что ты поверишь мне сразу, — ответил он. — Я просто хотел, чтобы ты знала правду.
Я кивнула. Поднялась с пола, отряхнула пыль с коленей. Письма остались лежать в ящике — история Маргариты и Александроса, которая так странно перекликнулась с нашей. Я закрыла дверцу комода и провела по ней ладонью. Старое дерево было тёплым от солнца.
— Я обещаю, что больше не будет войны, — сказала я, не оборачиваясь. — Перемирие. Пока я не разберусь в себе.
Он ничего не ответил. Я услышала, как он выдохнул — долго, с облегчением? с болью? — и пошла к выходу.
В машине, уже отъезжая от виллы, я поймала себя на том, что смотрю в боковое зеркало. Он стоял на ступенях террасы — один, в своей белой рубашке с закатанными рукавами, и смотрел вслед. Я не видела его лица, только силуэт на фоне старого камня. Но я знала, что он смотрит.
Я отвернулась и прибавила громкость радио. Внутри всё ещё царил хаос — обломки старой ненависти, ростки нового, пугающего понимания, и где-то глубоко-глубоко — робкая, нежеланная надежда. Я не знала, что со всем этим делать. Но одно я знала точно: война окончена.
А что начнётся вместо неё — покажет время.