Глава 14
Танис
Я сидела в своей машине на подземной парковке «Asteris Techne» и смотрела на собственные руки, сжимающие руль. Костяшки побелели. Маникюр — безупречный, французский, сделанный вчера в лучшем салоне Колонаки, — казался чужим на фоне побелевшей кожи. Я медленно разжала пальцы и провела ладонью по лицу.
Дыши. Дыши, Танис. Ты справилась. Ты сделала то, за чем пришла.
Но внутри всё клокотало.
Я прикрыла глаза и откинулась на подголовник. Кожаное сиденье пахло дорогим парфюмом и едва уловимо — его запахом. Древесным, с горьковатой нотой. Я вдохнула глубже, пытаясь удержать этот аромат в лёгких, и перед глазами снова всплыло его лицо. Каменное, непроницаемое. Он стоял у стола, засунув руки в карманы, и смотрел на меня своими ледяными голубыми глазами. Смотрел, но не видел. Не хотел видеть.
А ведь когда-то всё было иначе.
Мне было семь, когда семья Астеридис переехала в соседний дом. Я помню тот день до мельчайших деталей: жаркое афинское солнце, запах олеандров из нашего сада, грузовик с мебелью, перегородивший узкую улочку. И мальчика, который стоял у калитки и хмуро смотрел, как рабочие таскают коробки. Чёрные волосы, взъерошенные ветром, голубые глаза — серьёзные, не по возрасту взрослые.
Я подошла к нему первой. Просто перелезла через невысокую изгородь, разделявшую наши участки, встала рядом и тоже начала смотреть на грузчиков. Он покосился на меня, но ничего не сказал. Мы простояли так минут десять, молча, плечом к плечу. А потом он вдруг спросил: «Ты любишь цикад?» Я кивнула. И мы пошли ловить цикад в старом саду за домом.
С того дня мы были неразлучны.
Я была его тенью. Маленькая Танни с белобрысыми косичками, которая всегда на шаг позади, но всегда рядом. Он был старше на два года, но никогда не прогонял меня, как другие мальчишки прогоняли младших сестёр. Он объяснял мне, как устроен мир. Показывал созвездия с крыши нашего дома. Делился бутербродами, которые кира София давала ему в школу. Однажды, когда соседский мальчишка бросил в меня ящерицу и я расплакалась, Деймос догнал его, повалил на землю и заставил извиниться. А потом вытер мои слёзы рукавом своей рубашки и сказал: «Ты моя соседка. Никто не смеет тебя обижать».
Я услышала только одно слово. «Моя». И с того момента знала: я принадлежу ему. А он — мне. Просто ещё не понял этого.
Когда умер его отец, мне было восемнадцать. Деймос не плакал на похоронах — стоял у гроба с каменным лицом, сжимая в кулаке старые отцовские часы. Все говорили, какой он сильный. Какая гордость для матери. А я видела, как ночью в саду он сидел на земле, прислонившись спиной к старой оливе, и беззвучно трясся, зажимая рот ладонью, чтобы никто не услышал. Я села рядом. Ничего не сказала. Просто взяла его руку и держала, пока небо не начало светлеть.
Я была рядом. Всегда.
А потом, когда мне исполнилось девятнадцать, а ему двадцать один, он наконец-то меня заметил. По-настоящему. Мы были на вечеринке у общих друзей, он выпил лишнего, я вызвалась отвезти его домой. В машине он вдруг посмотрел на меня — не как на соседскую девчонку, не как на младшую подругу, а как на женщину. И поцеловал. Неумело, пьяно, но это был наш первый поцелуй. Мой первый поцелуй.
Я летала. Я думала — вот оно. Начало нашей истории. Той самой, которую я рисовала в своём воображении с семи лет. Мы будем вместе. Поженимся. Построим дом, может быть, даже рядом с нашими родительскими. У нас будут дети — темноволосые, голубоглазые, красивые, как он.
Но потом появилась она.
Селена Илиаду. Рыжая выскочка с пирсингом и лисьими глазами. Она ворвалась в его жизнь, как ураган, и смела всё, что мы строили годами. Он смотрел на неё так, как никогда не смотрел на меня. С голодом. С восхищением. С той самой искрой, которую я так мечтала увидеть в его глазах, обращённых ко мне.
Я пыталась бороться. Пыталась напомнить ему, кто я. Кем мы были друг для друга. Но он не слушал. Он был ослеплён. Одурманен. И тогда я поняла: просто так я его не верну. Нужно действовать иначе.
Та вечеринка... Это был идеальный шанс. Я знала, что Селена ревнива и вспыльчива. Знала, что она не станет слушать оправданий. Достаточно было одного удачного кадра — и она исчезла. Украсть его телефон, написать ей сообщение, затащить его в спальню и впиться в губы за секунду до того, как она войдёт... Это было рискованно. Но оно того стоило. Она ушла. Исчезла. Уехала в свои Салоники, и два года я могла дышать.
Я думала, что за эти два года он забудет её. Что время и расстояние сделают своё дело. Что он наконец-то увидит меня. По-настоящему. Я была рядом. Я помогала его матери, когда у той отказало сердце. Я нашла лучших врачей, оплатила операцию, когда у него не было денег. Я сидела с кирой Софией в больнице, пока он работал, чтобы выплатить долг. Я стала для неё почти дочерью — она так и говорила: «Танис, ты мне как родная».
Он был благодарен. Он был обязан. Но он не любил меня.
Я ударила ладонями по рулю. Глухой звук заметался по салону, и золотая змея на моей шее качнулась, блеснув в свете парковочных ламп.
Почему? Почему он не видит? Мы созданы друг для друга. Вся наша жизнь — доказательство этому. Мы выросли вместе. Мы прошли через горе и радость. Я знаю его лучше, чем кто-либо. Я знаю, какой кофе он пьёт по утрам, какую музыку слушает, когда ему грустно, как он морщит нос, когда сосредоточен. Я знаю его тело — каждый шрам, каждую родинку. Я знаю его душу — тёмную, сложную, прекрасную.
А она? Что знает она? Она видела его год. Один жалкий год. И бросила при первой же трудности. Даже не дала объясниться. Просто сбежала, как трусиха. Она не заслуживает его. Не заслуживает даже стоять рядом с ним.
Я снова ударила по рулю. На этот раз боль прострелила ладонь, отрезвляя.
Селена вернулась. Она работает в его бюро. Каждый день видит его, говорит с ним, дышит с ним одним воздухом. И он... он смотрит на неё. Я видела это сегодня, когда вошла в опенспейс. Он стоял у кофемашины и смотрел на неё. На её дурацкие вишнёвые волосы, на её худую фигуру в сером костюме. Смотрел так, как никогда не смотрел на меня.
Я завела двигатель. Мотор заурчал ровно, успокаивающе. Я положила руки на руль и посмотрела на своё отражение в зеркале заднего вида. Платиновые волосы, идеальный макияж, губы, тронутые нюдовой помадой. Я красива. Я богата. Я умна. Я всё, о чём только может мечтать мужчина.
Но ему нужна она.
Я медленно выдохнула и поправила кулон на шее. Змея, кусающая свой хвост. Уроборос. Символ вечности. Символ того, что у нашего с Деймосом круга нет конца. Мы связаны. Кровью, историей, долгом. Он может сколько угодно убегать, но я всегда буду рядом. Всегда буду ждать. Всегда буду той, кто подхватит его, когда она снова его бросит.
А она бросит. Такие, как Селена, не умеют любить по-настоящему. Они вспыхивают и гаснут, оставляя после себя пепел. А я... я — вечный огонь. Я буду гореть столько, сколько потребуется.
Я коснулась губ, вспоминая его щёку. Тёплую, гладко выбритую, пахнущую его одеколоном. Он не отстранился. Не оттолкнул. Он стоял и терпел мой поцелуй, и это уже было победой. Маленькой, но победой. Он мой. Он просто ещё не понял этого до конца. Но поймёт. Обязательно поймёт.
Я включила передачу и выехала с парковки. Афины сияли в вечернем свете — белые дома, зелёные кроны платанов, золотые лучи заходящего солнца. Город, в котором мы выросли. Город, который принадлежит нам.
Я ехала по улицам Кифисьи и думала о том, что делать дальше. Селена сильна. Она кусается в ответ, не даёт себя унизить. Но у неё есть слабость — её вспыльчивость. Её неспособность доверять. Достаточно снова создать ситуацию, в которой она увидит то, чего нет. И она опять сбежит. На этот раз — навсегда.
Я улыбнулась своему отражению в лобовом стекле. План уже зрел в голове. Сложный, многоходовой, но выполнимый. Я готова на всё. Абсолютно на всё. Потому что Деймос — мой. Он был моим с семи лет. И останется моим навсегда.
Слышишь, Селена Илиаду? Ты — временная помеха. Пыль на моём пути. И я смету тебя, как только придёт время.
Я прибавила громкость магнитолы. Из динамиков полился голос старой греческой певицы — тягучий, страстный, о вечной любви и неизбежной судьбе. Я подпевала, и в моём голосе не было сомнений.
Деймос Астеридис. Моя первая любовь. Моя последняя любовь. Моя одержимость. Мой воздух.
И я получу его. Чего бы мне это ни стоило.