Глава 13
Деймос
Я стоял, опершись о край стола, и смотрел, как Танис закрывает дверь на замок. Щелчок прозвучал как выстрел — резко, окончательно, отрезая нас от внешнего мира. От Селены, которая осталась там, в опенспейсе, и наверняка сейчас смотрит на эту дверь с тем же выражением, с каким смотрела два года назад. Тогда — в спальню. Сейчас — в мой кабинет.
История повторяется. И я снова в её центре, беспомощный, как муха в янтаре.
Танис повернулась ко мне. Её фарфоровое лицо было спокойным, но в голубых глазах горел огонь — тот самый, опасный, который я слишком хорошо знал. Огонь одержимости. Она прошлась по кабинету, провела пальцами по спинке кресла, по корешкам книг на полке. Все её движения были плавными, отрепетированными, как у актрисы, которая вышла на сцену и точно знает, какую роль играть.
— Деймос, — начала она, и её голос звучал мягко, почти нежно. — Я не хотела устраивать сцену при всех. Но ты должен понять.
Я молчал. Руки я засунул в карманы брюк, чтобы не выдать, как сильно они сжаты в кулаки. Челюсти стиснуты до скрипа. Я смотрел на неё и ждал. Пусть выговорится. Пусть выплеснет всё, что принесла с собой.
— Она работает здесь, — продолжила Танис, и её голос начал набирать обороты, теряя наигранную мягкость. — Селена Илиаду. Твоя бывшая. Женщина, которая бросила тебя, не дав даже объясниться. Женщина, которая два года жила в Салониках, забыв о тебе. И теперь она вдруг возвращается и устраивается в твоё бюро? Ты хоть понимаешь, как это выглядит?
— Это бизнес, — ответил я ровно. — Она хороший архитектор. Один из лучших, кто у нас был за последнее время.
Танис фыркнула. Подошла ближе. Её каблуки стучали по паркету, как метроном, отсчитывающий секунды до взрыва.
— Бизнес, — повторила она с издевкой. — Ты сам-то в это веришь? Ты взял её на работу, потому что она «хороший архитектор»? Или потому, что до сих пор не можешь её забыть?
Я промолчал. Потому что ответить правду означало признать то, что я скрывал даже от себя. А врать Танис — она чувствовала ложь, как акула чувствует кровь в воде.
Она остановилась в шаге от меня. Её духи — тубероза и что-то приторно-сладкое — окутали меня удушающим облаком. Я помнил этот запах. Он преследовал меня годами — с детства, когда мы играли в соседних дворах, с юности, когда она впервые призналась мне в любви, с той ночи, когда она украла мой телефон и разрушила всё.
— Деймос, — её голос стал тише, интимнее. — Мы знаем друг друга всю жизнь. Я была рядом, когда умер твой отец. Я держала твою руку на похоронах. Я приносила еду твоей матери, когда она не могла встать с постели. Я помогла оплатить операцию, когда у неё отказало сердце. Где была твоя Селена в это время? В Салониках. Строила карьеру. Забыла о тебе.
Она сделала ещё шаг и встала вплотную. Её руки легли на мою грудь — поверх рубашки, поверх татуировки, которую она не видела, но наверняка догадывалась о её существовании. Ладони были тёплыми, мягкими, ухоженными. Я не шевельнулся. Стоял как каменное изваяние и смотрел поверх её платиновых волос на стену за её спиной.
— Я люблю тебя, — прошептала она, и её дыхание коснулось моей шеи. Она провела носом по коже — от ключицы до уха — медленно, чувственно. — Я всегда тебя любила. И ты это знаешь. Ты всегда это знал.
Мои челюсти сжались ещё сильнее. Я чувствовал, как желваки ходят под кожей. Каждая клетка тела кричала: оттолкни её, убери её руки, скажи, что между нами ничего нет и никогда не было. Но я молчал. Потому что она была права. Она помогла моей матери. Она была рядом, когда я нуждался. И я был ей должен.
Долг. Это слово висело на моей шее, как ярмо. Как золотая змея на её цепочке — кусающая свой хвост, бесконечная, удушающая.
— Ты не можешь быть с ней, — продолжала Танис, отстраняясь ровно настолько, чтобы заглянуть мне в глаза. Её голубые глаза сияли влажным блеском — то ли от чувств, то ли от мастерски разыгранной драмы. — Она сломает тебя снова. Она уже однажды это сделала. А я... я всегда буду рядом. Я та, кто никогда тебя не бросит.
Она приподнялась на носочки и поцеловала меня в щёку. Губы были мягкими, влажными, оставляющими на коже след помады и приторной сладости. Я не отстранился. Просто стоял и терпел, как терпят укол или неприятную процедуру.
— Подумай об этом, — сказала она, отступая к двери. — Я не тороплю. У нас впереди вся жизнь.
Щелчок замка. Дверь открылась и закрылась. Её шаги застучали по коридору, удаляясь. Я остался один.
Я выдохнул. Долго, тяжело, со свистом, как выпускают воздух из перекачанной шины. Руки вынул из карманов — они дрожали. Я прошёл к окну, упёрся лбом в прохладное стекло и закрыл глаза.
Она снова это сделала. Снова заставила меня чувствовать себя обязанным, виноватым, пойманным в ловушку. И самое отвратительное — она была права. Я действительно был ей должен. Её семья оплатила операцию матери, когда у меня не было ни драхмы. Я обещал вернуть. И я возвращал — каждый месяц, исправно, с процентами. Но деньги — это одно. А чувство долга, вбитое в меня с детства греческим воспитанием, — совсем другое.
Пока я не выплачу последний цент, я не смогу просто послать её к чёрту. Не смогу захлопнуть дверь перед её носом и сказать: «Уходи и больше не возвращайся». Потому что она всегда ответит: «А кто был рядом, когда твоя мать умирала? Кто дал тебе деньги, которые ты не мог найти нигде?»
И я заткнусь. Потому что это правда.
Я ударил кулаком по подоконнику. Боль прострелила костяшки, отрезвляя, возвращая в реальность. Хватит. Хватит быть марионеткой в её руках. Единственный способ разорвать этот порочный круг — выплатить долг. Полностью. До последнего евро. И тогда я смогу посмотреть ей в глаза и сказать: «Мы в расчёте. Ты мне больше никто».
Я оторвался от окна и сел за стол. Достал из ящика финансовый отчёт, который вёл лично, без бухгалтера. Цифры. Остаток долга, график платежей, проценты. Я смотрел на них и считал в уме, сколько ещё месяцев мне нужно, чтобы закрыть эту проклятую страницу.
Шесть. Шесть месяцев, если урезать все личные расходы и вложить сюда премию за Виллу Маргариту. Шесть месяцев — и я свободен.
Я откинулся на спинку кресла и посмотрел на дверь, за которой только что исчезла Танис. За которой, где-то там, в опенспейсе, сидит Селена и, наверное, думает чёрт знает что.
Она опасна. Танис опасна. Я всегда это знал, но сегодня почувствовал особенно остро. Её одержимость не угасла за два года. Она только усилилась, трансформировалась во что-то более изощрённое, более коварное. И пока я связан долгом, я не могу защитить от неё ни себя, ни — тем более — Селену.
Я коснулся груди, где под рубашкой горела татуировка.
Моя Луна. Моя единственная. Женщина, которую я люблю и которую вынужден держать на расстоянии, потому что рядом со мной она в опасности. Потому что Танис не остановится ни перед чем, чтобы устранить соперницу. Она уже однажды это сделала — украла мой телефон, подстроила «поцелуй», разрушила наши отношения. Что она сделает в следующий раз?
Я не знал. И это пугало больше всего.
Я взял телефон. Нашёл в контактах номер бухгалтера и написал короткое сообщение: «Подготовьте отчёт по моему личному счёту. Мне нужно знать точную сумму для полного закрытия долга перед семьёй Карас. Срочно».
Ответ пришёл через минуту: «Будет готово завтра к утру».
Я отложил телефон и уставился в стену. Шесть месяцев. Полгода. Я должен продержаться полгода, делая вид, что Танис имеет на меня какие-то права. Держать Селену на расстоянии — может быть, даже быть с ней жестоким, чтобы она сама ушла из бюро, уехала, спряталась от этой змеи. А потом, когда долг будет выплачен, я приду к ней. Объясню всё. Упаду на колени и буду молить о прощении.
Если она захочет слушать. Если не возненавидит меня окончательно за эти полгода.
Я закрыл лицо руками и застонал. План был дерьмовым. Но другого у меня не было.
Где-то в коридоре зазвучали шаги — лёгкие, быстрые, не похожие на поступь Танис. Селена. Я узнал бы её шаги из тысячи. Она прошла мимо моей двери, не остановившись, и я представил, как она идёт к своему столу, прямая, гордая, с пылающими лисьими глазами. И понял, что сегодняшний день, возможно, стал первым кирпичиком в той стене ненависти, которую она снова возведёт между нами.
И я сам подал ей кирпич.