Глава 11
Деймос
Я не спал до четырёх утра.
После её звонка — этого пьяного, хриплого, пропитанного клубным дымом голоса — я просто лежал в темноте и смотрел в потолок. Она чмокнула трубку. Звук поцелуя, искажённый динамиком, но всё равно узнаваемый. Тот самый звук, который я помнил с тех времён, когда она, прощаясь утром, целовала меня в щёку и убегала на лекции.
Я звонил ей снова и снова. Двадцать раз. Двадцать чёртовых раз, пока не убедился, что она дома — отследил по геолокации такси через знакомого диспетчера, да, я опустился до этого. Когда пришло подтверждение, что машина высадила пассажирку по её адресу, я выдохнул и наконец позволил себе закрыть глаза. Но не уснуть.
Утром я был разбит. Кофе не помогал, холодный душ не помогал, даже пробежка, которую я устроил себе в семь утра по пустым улицам Кифисьи, не помогла. Её голос звучал в голове на повторе: «Баб трахаешь? Я тебя отвлекла?»
Ревность. Пьяная, нелогичная, откровенная. Она ревновала. И это разрывало меня на части — потому что означало, что я ей небезразличен, и одновременно напоминало, что она имеет на это право. Имела. Два года назад.
Я пытался работать. Разбирал почту, просматривал сметы по Вилле Маргарите, вносил правки в проект Костаса. Буквы расплывались перед глазами. Я ловил себя на том, что каждые пять минут проверяю телефон. Пусто. Она не писала, не звонила. После того, как вылила на меня свою пьяную ревность и отключилась, она просто легла спать, а я остался с этим.
Злость закипала медленно, как вода в турке. Сначала я волновался. Потом, когда понял, что она в безопасности, — разозлился. Какого чёрта она вообще звонила? Зачем было будить меня, выворачивать наизнанку своими вопросами, а потом игнорировать двадцать звонков? Это было жестоко. Это было в её стиле — новом, колючем, ядовитом стиле Селены Илиаду, которая пришла в мою жизнь, чтобы мстить.
Телефон завибрировал около полудня.
Я схватил его быстрее, чем следовало. Сообщение от неё. Длинное, сумбурное, полное извинений и странных фраз. «Если хорошее — тем более извини.»
Я перечитал его трижды. Хмыкнул. Она не помнит. Абсолютно, искренне не помнит, что наговорила мне вчера. А я-то думал, она будет юлить, притворяться, что звонок был случайным. Но нет — Селена всегда была честной в своей уязвимости. Даже когда ненавидела.
И всё же злость не проходила. Я двадцать раз набирал её номер, как подросток, сходя с ума от беспокойства. Я чуть не поехал искать её по всему городу. Я не спал полночи. А она мирно дрыхла в своей постели, даже не подозревая, какой переполох устроила.
Я отложил телефон и пошёл в домашний спортзал.
Там, среди гантелей, турника и старой груши, я выбивал из себя эту злость. Мышцы горели, пот заливал глаза, дыхание сбивалось. Я представлял, что бью не по груше, а по себе — тому идиоту, который до сих пор не может вырвать её из сердца. Который сходит с ума от одного пьяного звонка. Который готов простить всё, что угодно, лишь бы она снова посмотрела на него не с ненавистью.
Я остановился, упёрся руками в колени и попытался отдышаться. В ушах шумело. В висках стучало. И тут — тихий, ехидный голос в голове: «А подшучу-ка я над ней. Пусть помучается так же, как я мучился эту ночь.»
Я выпрямился, взял с полки телефон и, всё ещё тяжело дыша, напечатал ответ:
«Извинения приняты. А насчет того, что ты сказала... ты сказала, что до сих пор любишь меня, чмокнула телефон и отключилась.»
Палец завис над кнопкой «Отправить». Я смотрел на эти слова — ложь, чистая ложь, приправленная долей правды о поцелуе в трубку, — и пытался понять, зачем я это делаю. Чтобы отомстить? Чтобы увидеть её реакцию? Чтобы заставить её признаться в том, что она на самом деле не говорила, но, может быть, чувствует?
Я не знал. Я просто нажал «Отправить» и отбросил телефон в сторону.
Пусть теперь она не спит. Пусть гадает, было ли это правдой. Пусть хоть немного побудет в той растерянности и тревоге, в которой я провёл эту ночь.
Я снова подошёл к груше и ударил с такой силой, что костяшки заныли. Где-то в груди, под татуировкой «Φεγγάρι μου», что-то сжалось.
Моя Луна. Что же ты со мной делаешь?