Глава 10
Селена
Чай остыл. Я сидела, обхватив кружку ладонями, и смотрела в одну точку. На стене кухни висела старая фотография Афин, которую я купила на блошином рынке ещё в университетские времена. Акрополь в закатном свете, мрамор, окрашенный в розовое и золотое. Обычно этот снимок меня успокаивал. Сегодня — нет.
Телефон лежал на столе экраном вниз, но я всё равно чувствовала его присутствие. Он давил, как непрочитанное письмо, как невысказанное слово, как взгляд в спину. Двадцать пропущенных звонков. Десятки сообщений. И одно последнее: «Спи. Завтра поговорим.»
«Завтра» наступило.
Я поставила кружку и взяла телефон. Открыла чат с Деймосом. Его сообщения всё ещё были там — встревоженные, требовательные, умоляющие. Я пролистала их снова, вчитываясь в каждое слово, пытаясь по интонации угадать, что же я ему наговорила.
«Селена, ответь. Где ты?»
Обычный вопрос. Мог быть вызван чем угодно.
«Ты в такси? Назови адрес. Я тебя встречу.»
Встревожен. Но это ещё ни о чём не говорит.
«Я не могу уснуть, пока не узнаю, что ты в безопасности.»
А вот это уже не просто тревога. Это забота. Настоящая, неподдельная, та, которую не сыграешь ради приличия. Я помнила, как он заботился обо мне два года назад. Как укрывал пледом, когда я засыпала на диване над чертежами. Как приносил вишнёвый сок без просьбы. Как смотрел, когда думал, что я не вижу.
Я закусила губу и пролистнула дальше.
«Пожалуйста.»
«Я звоню в таксопарк.»
«Умоляю.»
«Ты меня с ума сводишь.»
Я отложила телефон и закрыла лицо руками. Вдох. Выдох. Ещё раз. Сердце колотилось где-то в горле, а в животе поселился холодный комок — смесь стыда, растерянности и чего-то ещё, чему я отказывалась давать имя.
Что я ему сказала?
В моей голове прокручивались десятки вариантов, один хуже другого. Я могла признаться, что всё ещё люблю его. Могла обвинить в том, что он разрушил мою жизнь. Могла расплакаться и умолять его вернуться. Или, наоборот, послать куда подальше и сказать, что он худшее, что случалось со мной. Пьяная Селена была непредсказуема. Она не признавала полутонов, не знала слова «осторожность». Если уж она звонила бывшему в час ночи, то наверняка вывалила на него всё, что копилось два года.
Или нет? Может, я просто сказала что-то нейтральное, а он раздул из мухи слона?
Я фыркнула. Деймос Астеридис, который раздувает из мухи слона? Нет. Этот человек контролировал свои эмоции лучше, чем кто-либо из моих знакомых. Он не стал бы звонить двадцать раз и писать «умоляю» из-за пустяка. Значит, я действительно сказала нечто такое, что выбило его из колеи.
Я снова взяла телефон. Палец завис над иконкой вызова.
Позвонить? Услышать его голос? Спросить прямо: «Что я тебе наговорила?»
И услышать в ответ правду. Ту правду, к которой я, возможно, не готова.
Нет. Не сейчас. Сейчас я слишком уязвима, слишком растеряна, слишком… похмельна. Любой разговор с ним требует ясной головы и стальных нервов. У меня сейчас не было ни того, ни другого.
Написать.
Это безопаснее. Письменное слово можно обдумать, взвесить, отредактировать. Оно не выдаст дрожи в голосе, не позволит ему услышать, как я запинаюсь, подбирая слова. Сообщение — это щит. И сейчас мне нужен был щит.
Я открыла клавиатуру и уставилась на мигающий курсор. Белое поле. Пустое. Как моя память о вчерашней ночи.
«Привет.»
Слишком просто. Слишком буднично. Как будто ничего не случилось.
«Привет, Деймос.»
Лучше. Официальнее. Держит дистанцию.
Я стёрла и начала заново. Пальцы дрожали, попадая не по тем клавишам. Я делала ошибки, стирала, писала снова. Процесс, который обычно занимал секунды, растянулся на минуты.
«Привет. Со мной всё хорошо. Я дома.»
Стоп. «Всё хорошо» звучит как отмазка. А «я дома» — это вообще про что? Он спрашивал об этом ночью, сейчас уже утро. Вернее, день. Почти полдень.
Я снова всё стёрла и откинулась на спинку стула. Потолок был белым, скучным, без единой трещинки. Я смотрела на него и пыталась сформулировать то, что хотела сказать.
Правду. Только правду. Правда — это всё, что у меня есть.
Я выпрямилась, сделала глубокий вдох, закусила губу — до боли, чтобы сосредоточиться, — и начала печатать. Медленно, тщательно, взвешивая каждое слово.
«Привет. Со мной все хорошо. Я не помню, что было вчера в такси и зачем я вообще тебе позвонила. Надеюсь, не сказала тебе ничего плохого. Извини, если сказала что-то плохое. Если хорошее — тем более извини. И… прости за то, что разбудила ночью.»
Я перечитала сообщение три раза. Оно было неидеальным. Слишком длинное, слишком сумбурное, слишком уязвимое. Но оно было честным. Я действительно не помнила. Я действительно сожалела — не о звонке, а о том, что заставила его волноваться. Или не о том? О том, что вообще позвонила? О том, что в моей жизни есть он — сложный, непонятный, всё ещё слишком важный?
Палец завис над кнопкой «Отправить».
Что я делаю?
Я открываю дверь. Даю ему возможность войти — с вопросами, с требованиями, с этой его новой, непривычной заботой. После двух недель холодной войны и усталых вздохов он вдруг показал, что ему не всё равно. И это пугало больше, чем его ледяное равнодушие.
Потому что с равнодушием я знала, как бороться. Я могла ненавидеть его, колоть словами, доказывать свою независимость. А с заботой… с заботой я не знала, что делать. Она пробивала броню, которую я так старательно выстраивала два года. Она заставляла вспоминать, каким он был до той ночи. Тёплым. Внимательным. Моим.
Я зажмурилась и нажала «Отправить».
Вжух. Сообщение улетело. Галочка «доставлено». Через секунду — «прочитано».
Сердце пропустило удар. Он прочитал. Он сейчас смотрит на мой текст. Анализирует. Думает, что ответить.
Я ждала. Минуту. Две. Пять. Десять.
Ничего.
Я положила телефон экраном вниз и встала из-за стола. Нужно занять себя чем-то. Вымыть кружку. Прибраться в квартире. Посмотреть в окно. Сделать что угодно, лишь бы не пялиться на телефон, ожидая ответа.
Я вымыла кружку. Протёрла столешницу. Поправила фотографию Акрополя на стене — она висела криво уже полгода, но сегодня это почему-то стало важно. Прошлась по квартире, собирая разбросанные вещи. Вчерашнее чёрное платье всё ещё валялось на полу в ванной — я подняла его и бросила в корзину для стирки.
Телефон молчал.
Я села на диван, поджала ноги и включила телевизор. Какая-то греческая мелодрама, которую смотрела вся страна. Красивые актёры, красивые страдания, красивые слова. Я не вникала в сюжет — просто смотрела на мелькание картинок, чтобы не думать.
Не думать о том, что он прочитал и не ответил.
Не думать о том, что моё сообщение было глупым, жалким, выставляющим меня слабой.
Не думать о том, что, возможно, он сейчас смеётся надо мной. Или раздражённо качает головой. Или просто пожимает плечами и возвращается к своим делам, потому что ночная тревога прошла, а дневная Селена ему неинтересна.
Телефон завибрировал.
Я схватила его быстрее, чем следовало. Экран загорелся уведомлением. Сердце рухнуло в пятки.
Кассандра: «Жива, алкашка? Я еле доползла до дома. Бармен оказался ничего так, взяла номер. Как ты?»
Я выдохнула. Не Деймос. Конечно, не Деймос.
«Жива. Похмелье адское. Позже расскажу.»
Отправила и снова уставилась на чат с ним. «Прочитано». И тишина.
Я отложила телефон и уставилась в телевизор. Там героиня плакала, прижавшись к плечу героя, а он обещал ей вечную любовь. Я фыркнула. Вечная любовь. Кто вообще в это верит после двадцати пяти?
Я верила. Два года назад. А потом перестала.
Через два часа, когда я уже почти убедила себя, что он не ответит — и это к лучшему, и мне всё равно, и вообще я занята, — телефон снова завибрировал.
На этот раз на экране высветилось его имя.
«Деймос Астеридис».
Я замерла. Сердце забилось где-то в горле. Руки вспотели. Я смотрела на уведомление и не решалась открыть.
Что он написал? «Всё нормально»? «Забудь»? «Ты сказала, что ненавидишь меня, и это к лучшему»?
Я глубоко вдохнула, закусила губу и нажала на сообщение.