Глава 5
Деймос
Бар Диониса назывался «Керанос». Он находился в подвальчике старого дома в районе Псири, и попасть туда можно было, только зная неприметную дверь между сувлачной и антикварной лавкой. Никакой вывески, никакой рекламы. Только свои. Дионис любил говорить, что настоящий бар — как настоящая женщина: не кричит о себе на каждом углу, но тот, кто нашёл, уже не уйдёт.
Я толкнул тяжёлую деревянную дверь и спустился по крутой лестнице в полумрак. Пахло выдержанным виски, сандалом и чем-то ещё — может быть, старым деревом, может, историей. Стены были выложены грубым кирпичом, кое-где сохранившим следы оригинальной штукатурки. На потолке — массивные деревянные балки, с которых свисали лампы в винтажных плафонах, отбрасывая тёплый, приглушённый свет. В углу тихо играл джаз — саксофон выводил тягучую, чуть печальную мелодию.
За стойкой, как всегда, царил сам Дионис. Он стоял, облокотившись на полированное дерево, и что-то втолковывал молодому бармену, который с благоговением внимал каждому слову. Завидев меня, Дионис расплылся в своей фирменной улыбке — той самой, от которой у женщин якобы подкашивались ноги. Ямочка на левой щеке прорезалась, серые глаза блеснули.
— О, глядите-ка, кто пришёл! — воскликнул он, разводя руки. — Сам великий архитектор, покоритель Кифисьи и мой личный поставщик тоски. Что будешь пить? Виски? Ром? Или сразу яду?
— Виски, — буркнул я, опускаясь на высокий табурет у стойки. — Двойной. Без льда.
Дионис присвистнул, но комментировать не стал. Взял с полки бутылку «Лагавулина», плеснул в тяжёлый стакан на два пальца и подвинул ко мне. Я взял стакан, покрутил янтарную жидкость, вдохнул торфяной дымный аромат и сделал большой глоток. Виски обжёг горло, провалился в желудок горячей волной. Я выдохнул.
— Тяжёлый день? — спросил Дионис, протирая стакан белоснежным полотенцем. Он делал это машинально, но всегда с каким-то особым изяществом — привычка, выработанная годами за стойкой.
— Ты даже не представляешь, — ответил я и сделал ещё глоток.
— Тогда рассказывай. Для чего ещё нужны друзья и виски?
Я помолчал, глядя на своё отражение в тёмном зеркале за баром. Вид у меня был помятый. Галстук ослаблен, верхняя пуговица рубашки расстёгнута, волосы в беспорядке — я слишком много раз запускал в них пальцы за сегодня. Под глазами залегли тени. Я выглядел как человек, который провёл день в аду и вернулся оттуда с сомнительным сувениром.
— Селена вернулась, — сказал я наконец.
Дионис замер с полотенцем в руках. Его брови поползли вверх, серые глаза расширились.
— Селена? Та самая Селена? Вишнёвые волосы, лисьи глаза, пирсинг, твоя бывшая, из-за которой ты два года ходишь с лицом побитого пса?
— Она самая.
— И где ты её видел? Случайно столкнулись на улице? Она вернулась в Афины?
— Хуже, — я допил виски одним глотком и подвинул стакан обратно. Дионис машинально плеснул ещё. — Она теперь работает в «Asteris Techne». Мой новый архитектор-реставратор.
Дионис поперхнулся. В прямом смысле — он как раз поднёс к губам свой стакан с водой, и теперь закашлялся, расплёскивая жидкость по стойке. Бармен бросился к нему с полотенцем, но Дионис отмахнулся, не сводя с меня потрясённого взгляда.
— Ты шутишь, — выдавил он, прокашлявшись. — Скажи, что ты шутишь.
— Я похож на человека, который шутит?
Он внимательно посмотрел на меня, потом на мой пустой стакан, потом снова на меня. И вдруг расхохотался. Громко, заливисто, запрокинув голову. Его смех эхом разнёсся по полупустому бару, перекрывая саксофон. Бармен испуганно отступил на шаг, пара посетителей за столиком у стены обернулись.
— О боги, — простонал Дионис сквозь смех, вытирая выступившие слёзы. — О великие греческие боги, вы всё-таки существуете и у вас отличное чувство юмора. Селена Илиаду работает у тебя. У тебя. В твоём бюро. Под твоим началом. Это же... это же шедевр. Это лучшее, что я слышал за последние два года.
— Я рад, что тебя это веселит, — процедил я, сжимая стакан так, что побелели костяшки. — А мне вот не очень.
— Конечно, тебе не очень! — Дионис всё ещё ухмылялся, его ямочка на щеке стала совсем глубокой. — Ты два года строишь из себя ледяную статую, твердишь, что забыл её, что она в прошлом, что тебе всё равно. А потом — бац! — она входит в твой офис, и ты берёшь её на работу. Ты сам-то понимаешь, как это выглядит со стороны?
— Понимаю, — буркнул я. — Но у меня есть план.
— План? — он выгнул бровь, и в его серых глазах заплясали бесенята. — Обожаю твои планы. Они всегда заканчиваются катастрофой. Рассказывай.
Я отпил ещё виски — на этот раз медленно, смакуя, собираясь с мыслями.
— Я взял её на работу, чтобы доказать себе, что излечился. Понимаешь? Я буду видеть её каждый день, работать с ней, наблюдать, как она живёт своей жизнью — и ничего не чувствовать. Это как шоковая терапия. Экспозиция. Постепенное привыкание к раздражителю до полного исчезновения реакции.
Дионис посмотрел на меня долгим взглядом, потом медленно покачал головой.
— Ты архитектор, Деймос. Ты строишь здания. Ты не психиатр. И это не экспозиция. Это самоубийство.
— Почему?
— Потому что ты до сих пор её любишь, идиот. — Он сказал это просто, без нажима, как констатируют факт. — Ты можешь сколько угодно убеждать себя в обратном, но я тебя знаю. Я видел тебя после её ухода. Я видел, как ты набивал эту чёртову татуировку, пьяный, в три часа ночи, и бормотал её имя. Я видел, как ты смотрел на её фото в телефоне, которое так и не удалил. Ты не излечился. Ты законсервировал свою боль и научился с ней жить. А теперь она снова рядом — и консервация трещит по швам.
Я молчал. Возразить было нечего.
— И что ты предлагаешь? — спросил я наконец.
Дионис отставил полотенце и опёрся локтями о стойку, приблизив ко мне своё лицо. Его серые глаза смотрели серьёзно, без обычной насмешки.
— Самый верный способ понять, прошли чувства или нет, — это проверить их на практике.
— В каком смысле?
Он выпрямился, оглядел зал и вдруг махнул кому-то рукой. Я проследил его взгляд и увидел девушку за дальним столиком. Она сидела одна, потягивая коктейль, и лениво листала что-то в телефоне. Брюнетка с короткой стрижкой, большими карими глазами и точёной фигурой в облегающем красном платье. Она заметила жест Диониса, улыбнулась и поднялась, направляясь к нам.
— Кто это? — спросил я, чувствуя неладное.
— Элена, — ответил Дионис, не глядя на меня. — Работает в галерее напротив. Давно на тебя глаз положила. Каждый раз, когда ты заходишь, спрашивает, не один ли ты и не нужна ли тебе компания.
— Дионис, я не...
— Ты хотел проверить чувства? — перебил он, беря с полки чистый стакан и наливая в него виски. — Вот и проверяй. Пообщайся с красивой женщиной, которая явно к тебе неравнодушна. Проведи с ней вечер. Может быть, не только вечер. И посмотри, что ты будешь чувствовать. Если ничего — значит, ты прав, и твоя «экспозиция» работает. А если перед глазами будет стоять вишнёвая шевелюра твоей бывшей — значит, мой друг, у тебя большие проблемы.
Элена подошла к стойке. Вблизи она была ещё красивее — точеные скулы, пухлые губы с красной помадой, длинные ресницы. От неё пахло жасмином и чем-то сладким. Она улыбнулась мне — открыто, приглашающе.
— Добрый вечер, Деймос, — произнесла она мягким, грудным голосом. — Дионис сказал, ты сегодня не в духе. Может, составишь мне компанию? У меня есть бутылка отличного «Макаллана» в заначке.
Я посмотрел на неё. Потом на Диониса, который салютовал мне стаканом виски с видом триумфатора. В его глазах плясало откровенное злорадство — он обожал ставить меня в неловкие ситуации и наблюдать, как я выкручиваюсь.
— Ну же, — подбодрил он. — Что ты теряешь?
Я перевёл взгляд на Элену. Она ждала, чуть склонив голову набок, и в её карих глазах светился искренний интерес. Она была красива. Очень красива. И явно доступна. И я... я не чувствовал ничего. Ни волнения, ни желания, ни того щекочущего предвкушения, которое возникает, когда нравится женщина.
Но, возможно, это потому, что я слишком зациклен на Селене? Может быть, если я позволю себе расслабиться, отвлечься, провести время с другой — чувства проснутся? И я наконец пойму, что излечился?
Или не пойму. Но попробовать стоило.
— Хорошо, — сказал я, беря протянутый Дионисом стакан. — Давай выпьем.
Элена просияла и села на табурет рядом со мной, касаясь моего плеча своим. Её духи окутали меня сладким облаком. Дионис, откровенно довольный собой, налил виски ей и себе, и мы чокнулись.
— За новые начинания, — провозгласил он, и его ямочка на щеке стала совсем глубокой.
Я сделал глоток. Виски обжёг горло, но не заглушил образа, который стоял перед моими глазами — вишнёвые волосы, лисьи глаза, чёрное платье, облегающее фигуру, как вторая кожа.
Чёрт.
Я сделал ещё глоток. Может быть, если выпить достаточно, этот образ исчезнет. Может быть, Элена с её жасминовым парфюмом и красной помадой сотрёт его. Может быть, Дионис прав, и это единственный способ понять.
А может, я просто идиот, который пытается потушить пожар бензином.
Элена что-то говорила — про свою галерею, про новую выставку современных греческих художников, про то, что я обязательно должен зайти посмотреть. Я кивал, улыбался, отвечал что-то вежливое. Её рука легла на моё предплечье — лёгкое, невесомое прикосновение. Я не отстранился.
Дионис смотрел на нас поверх своего стакана, и в его взгляде читалось: «Вот так, дружище. Двигайся дальше».
Я допил виски и заказал ещё.
Где-то глубоко внутри, под сердцем, горела татуировка. Четыре греческих слова. «Φεγγάρι μου». И сколько бы виски я ни выпил, сколько бы красивых женщин ни сидело рядом, эта Луна продолжала светить. Холодно. Далеко. Недосягаемо.
Но светить.