Глава 4
Деймос
Она пришла ровно в девять.
Я знал это, потому что стоял у окна своего кабинета и смотрел во внутренний двор, делая вид, что изучаю состояние старого платана. На самом деле я ждал. Ждал с того самого момента, как проснулся в пять утра с бешено колотящимся сердцем и её именем на губах.
Она вошла в холл — я увидел её сквозь стеклянную перегородку, отделяющую мой кабинет от общего пространства, — и у меня перехватило дыхание.
Чёрное платье. Узкое, до колена, с длинным рукавом и глухим воротом под горло. Ни намёка на декольте, ни разреза, ни голой кожи — кроме той, что неизбежно оставалась открытой: кисти рук, щиколотки, шея. И всё же это платье было самым откровенным, что я видел за последние два года. Оно облегало её фигуру, как вторая кожа, подчёркивая каждый изгиб — тонкую талию, округлые бёдра, небольшую грудь, которая теперь казалась вызывающе эротичной именно потому, что была скрыта плотной тканью. Чёрный цвет делал её вишнёвые волосы ещё ярче — они горели на фоне тёмной ткани, как пламя в ночи. Волосы она собрала в высокий тугой пучок, открывая изящную шею и эти чёртовы серьги — индастриал в левом ухе, кольцо в правом, серебряные точки в мочках. И гвоздик в носу. Маленькая серебряная искра, которая притягивала взгляд каждый раз, когда она чуть поворачивала голову.
Она выглядела как вдова. Как роковая женщина из нуара. Как ходячее искушение, завёрнутое в траур.
Я сжал кулаки в карманах брюк. В висках застучало. Я не мог отвести взгляд, пока она шла через опенспейс к своему рабочему месту — столу у окна, который я лично распорядился подготовить вчера вечером. Она села, поправила пучок, коснулась гвоздика в носу — жест тревоги, я помнил, — и включила компьютер.
Весь офис смотрел на неё. Мужчины — с интересом, женщины — с оценивающим прищуром. Я видел, как Яннис, наш молодой чертёжник, чуть не свернул шею, провожая её взглядом. Моя челюсть сжалась так сильно, что зубы скрипнули.
Собственник. Внутренний голос был полон яда. Ты не имеешь на неё никаких прав. Она тебе никто. Просто сотрудница. Просто бывшая. Просто женщина, которую ты поклялся вытравить из своего сердца.
Я отвернулся от окна и сел за стол. Руки дрожали. Я открыл почту, пробежал глазами по письмам, но не видел ни слова. Всё, что я видел — чёрное платье и вишнёвые волосы.
День превратился в пытку.
Я находил причины выходить из кабинета чаще, чем обычно. Пройти через опенспейс, якобы к кофемашине. Заглянуть в кабинет ведущего архитектора. Обсудить что-то с секретарём. Каждый раз мои глаза — помимо воли — находили её. Она сидела за своим столом, склонившись над бумагами, и солнечный свет из окна падал на её профиль, заставляя серебро в ухе сиять. Один раз она сняла туфли под столом и сидела, поджав ноги, — я заметил это, проходя мимо, и чуть не споткнулся. Её ступни в тонких чёрных колготках, изящные щиколотки — это было слишком. Слишком интимно. Слишком знакомо.
Я вернулся в кабинет и запер дверь. Прислонился к ней лбом, закрыл глаза. Перед внутренним взором стояла она — такая, какой я её запомнил два года назад. Утреннее солнце в нашей постели. Её вишнёвые — тогда ещё каштановые — волосы разметались по подушке. Она спала, приоткрыв губы, и я смотрел на неё и думал, что готов умереть за эту женщину.
Я резко открыл глаза. Хватит. Хватит воспоминаний. Она здесь не для того, чтобы воскрешать прошлое. Она здесь, чтобы отомстить. Я видел это в её лисьих глазах сегодня утром, когда наши взгляды встретились на секунду в коридоре. Она улыбнулась — вежливо, холодно — и прошла мимо, обдав меня запахом вишни и ванили.
Я сел за стол и заставил себя работать. Проект Виллы Маргариты требовал внимания. Сметы, согласования, историческая экспертиза. Но каждая цифра расплывалась перед глазами, превращаясь в изгиб её бёдер в чёрном платье.
В обед я не пошёл в кафетерий. Знал, что она там — с другими сотрудниками, смеётся, осваивается, строит из себя милую новенькую. Я не мог видеть, как она улыбается кому-то другому. Не сегодня. Может быть, никогда.
Вместо обеда я выпил две чашки чёрного кофе и просмотрел её первую работу. Мелкий проект — перепланировка офисного помещения в старом здании. Ничего сложного, рутина. Но даже в этом она умудрилась показать свой почерк. Чёткие линии, продуманное зонирование, уважение к историческим элементам. Она предложила сохранить оригинальную лепнину и вписать её в современный интерьер. Умно. Красиво. Талантливо.
Я отложил чертежи и потёр переносицу. Она была хороша. Очень хороша. И это делало всё ещё хуже.
К вечеру я собрал совещание.
Это была стандартная практика — раз в неделю мы обсуждали текущие проекты, корректировали планы, разбирали ошибки. Но сегодня я готовился к нему с особой тщательностью. Я выбрал её проект в качестве первого для разбора. Я репетировал в голове фразы, которые скажу. Жёсткие, колкие, уничтожающие. Я хотел, чтобы она поняла: здесь я главный. Здесь мои правила. И её ядовитые улыбки ничего не изменят.
Совещание проходило в конференц-зале на втором этаже. Большой овальный стол, белая доска для эскизов, панорамные окна с видом на Кифисью. Когда я вошёл, все уже собрались. Пять человек — ведущий архитектор Костас, два чертёжника, дизайнер интерьеров и она. Селена. Она сидела с краю, прямая, как струна, и смотрела на меня своими лисьими глазами. На губах играла лёгкая улыбка. Вежливая. Почти невинная. Но я знал эту улыбку. За ней скрывался яд.
Я сел во главе стола, раскрыл папку с её проектом и начал.
— Проект перепланировки офиса на улице Митрополеос, — произнёс я ровным, холодным тоном. — Госпожа Илиаду, это ваша работа?
— Да, господин Астеридис, — ответила она, чуть склонив голову. Голос мягкий, спокойный. Слишком спокойный.
Я разложил чертежи на столе, чтобы все видели.
— Давайте посмотрим. Вы предлагаете сохранить лепнину девятнадцатого века и вписать её в минималистичный интерьер. Интересная идея. Для музея. Но мы проектируем офис, госпожа Илиаду. Офис — это функциональность, эргономика, эффективное использование пространства. А вы предлагаете заказчику платить за реставрацию гипсовых завитушек, которые не несут никакой практической пользы.
Она не дрогнула. Только ресницы чуть дрогнули — длинные, тёмные, как опахала.
— Лепнина — часть исторического наследия здания, — ответила она ровно. — Убрать её — значит лишить пространство индивидуальности. Превратить его в очередной безликий офис, каких сотни по всему городу. Я думаю, заказчик оценит уникальность, если ему правильно подать идею.
— Заказчик оценит смету, — отрезал я. — И она ему не понравится. Вы закладываете реставрационные работы, которые увеличат бюджет минимум на пятнадцать процентов. Это нерационально.
— Это инвестиция в атмосферу, — парировала она, и её улыбка стала чуть шире. — Если заказчик хотел дёшево и сердито, он бы не обращался в «Asteris Techne». Ваше бюро славится именно вниманием к деталям и уважением к истории. Разве не так написано на вашем сайте, господин Астеридис?
В комнате повисла тишина. Костас кашлянул. Яннис уткнулся в свои записи. Я чувствовал, как кровь приливает к лицу — от гнева или от восхищения, я не мог понять. Она использовала мои же слова против меня. Мои принципы. Мою репутацию.
— Внимание к деталям не означает расточительство, — сказал я, стараясь сохранить ледяной тон. — Ваш проект сырой. Вам нужно пересмотреть бюджет и предложить альтернативные решения по лепнине. Например, сохранить только фрагменты, а остальное заменить качественной имитацией.
Она чуть наклонила голову набок, и гвоздик в её носу блеснул в свете ламп.
— Имитация, — повторила она, растягивая слово. — Как интересно. Вы предлагаете заменить подлинник фальшивкой. Это ваш профессиональный подход, господин Астеридис? Или только когда дело касается моих проектов?
Удар ниже пояса. Все в комнате замерли. Они не знали подтекста, но почувствовали напряжение. Я смотрел на неё, она смотрела на меня. В её зелёных глазах плясали бесенята. Она наслаждалась. Она получала удовольствие от этой дуэли.
И я — будь я проклят — тоже.
— Ваш сарказм неуместен, госпожа Илиаду, — произнёс я медленно, сдерживая голос. — Вы на испытательном сроке. Я ожидаю, что вы учтёте замечания и представите переработанный проект к концу недели.
— Разумеется, — она улыбнулась ещё шире, и в этой улыбке было всё: вызов, насмешка, обещание войны. — Я учту все ваши замечания. С особым вниманием.
Она выделила слово «все» так, что у меня свело челюсть. Я перевёл взгляд на следующую папку, стараясь не показывать, как дрожат мои пальцы.
— Следующий проект. Костас, торговый центр в Глифаде...
Совещание продолжилось, но я почти не слышал, что говорили другие. Моё внимание было приковано к ней. Она сидела, делала пометки в блокноте, иногда поправляла выбившуюся из пучка прядь. Один раз она поймала мой взгляд и чуть приподняла бровь — едва заметно, нахально. Я отвёл глаза первым. Чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт.
Когда все начали расходиться, я задержался у окна, делая вид, что изучаю вечерний пейзаж. Она прошла мимо, и я услышал её шаги — лёгкие, уверенные, стук каблуков по паркету. Она остановилась у двери и обернулась.
— Доброй ночи, господин Астеридис, — произнесла она своим мягким, ядовитым голосом. — Спасибо за конструктивную критику. Я обязательно учту её. В своей манере.
И вышла, оставив за собой шлейф вишнёвого аромата и звенящую тишину.
Я стоял у окна и смотрел, как внизу загораются огни вечерней Кифисьи. В груди горело. Не от гнева. От чего-то другого — тёмного, жгучего, давно забытого. Она изменилась. Стала острее, опаснее, умнее. Она больше не та девушка, которая плакала под дождём два года назад. Она — воин в чёрном платье и серебряных доспехах. И она пришла за мной.
Я коснулся груди, где под рубашкой скрывалась татуировка.
Моя Луна. Моя далёкая, холодная, недосягаемая Луна.
Она хочет войны? Она её получит. Но я начинаю сомневаться, кто в этой войне победит. Потому что сегодня, глядя на неё через стол конференц-зала, я не чувствовал исцеления. Я чувствовал только одно — как сильно, до боли, до дрожи в пальцах, я всё ещё хочу её.
И это желание грозило разрушить всё, что я строил последние два года.