4 глава
Квартира встретила меня тишиной. Такой плотной, что она буквально давила на уши. Я закрыла за собой дверь, не включая свет, и на секунду прислонилась к ней спиной. Внутри всё сжалось — будто я принесла с собой с улицы не только запах табака и холода, но и сам сегодняшний день, липкий, тяжёлый, неотмываемый.
Я подошла к окну во двор. Серый асфальт, редкие фонари, тени деревьев. И почти сразу заметила служебную машину. Она стояла там же, где он меня высадил. Боков уже был не за рулём — он вышел и стоял, задрав голову, явно глядя куда-то на уровень моего этажа.
«Он ждёт, пока я включу свет?» — мелькнула мысль, неприятно теплая.
Я нахмурилась, будто злясь сама на себя, и резко щёлкнула выключателем. Комната вспыхнула жёлтым светом, на мгновение ослепив. Я снова подошла к окну — и увидела, как Боков садится обратно в машину. Без суеты, без лишних движений. Через минуту фары тронулись с места, и машина скрылась за поворотом.
— Странный ты всё-таки... — пробормотала я в пустоту.
Душ был единственным спасением. Горячая вода стекала по плечам, по шее, смывая чужие запахи, кровь, фотографии из головы — или мне так хотелось думать. Я стояла, упершись лбом в кафель, пока кожа не начала гореть. Потом вытерлась, переоделась и почти сразу провалилась в сон.
Он был коротким и рваным.
Мне снилось, что я иду по тёмному коридору, стены которого медленно сдвигаются. Я знаю — не вижу, а именно знаю — что он где-то рядом. Маньяк. Он не бежит за мной, не кричит. Он ждёт, именно меня. И самое страшное — я понимаю, что он найдёт меня.
Я проснулась резко, около четырёх утра, с хриплым вдохом, вся в холодном поту. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться. Комната была прежней, тихой аж слишком. После этого я уже не уснула.
К утру я была на улице — семь минут как курила, считая затяжки, будто это могло удержать меня в реальности. Утренний тёплый воздух бодрил, но не спасал. Когда служебная машина остановилась у обочины, я не удивилась. Просто затушила сигарету и села на пассажирское сиденье.
— Доброе утро.
— Шо-то по тебе не скажешь, шо оно у тебя доброе, — Боков сверлил меня взглядом.
Я промолчала. Не было ни сил, ни желания что-то доказывать. Отсутствие сна и нормальной еды давало о себе знать — я и без зеркала знала, что выгляжу паршиво.
Женя завёл машину и поехал. Он молчал, но мысли не отпускали его. Он видел: Кате ни на грамм не полегчало после вчерашнего. Ни злость, ни ехидство — только выжатая до предела усталость. Всю дорогу он думал, что с этим делать, и не находил ответа.
В кабинете нас уже ждал жизнерадостный Валера, но я сегодня была совершенно в другом настроении. Боков пожал руку Козыреву и сел за свой стол. Я старалась взять себя в руки, тело жило на моём упрямстве, в прочем как обычно. Валера поехал искать родителей последней жертвы, потому что на контакт, они не выходили. Валера уехал мотаться по адресам, а мы остались вдвоём.
Напряжение висело в воздухе, густое, вязкое. Боков тихо кашлянул, привлекая моё внимание. Он листал фотографии дела, держа сигарету в зубах. А я почему-то не могла оторвать от него взгляд. Я словно только сейчас его рассмотрела.
Тёмно-бордовая — или вишнёвая — рубашка с подкатанными рукавами сидела на нём до одурения хорошо. Короткие тёмные волосы, бледное, серьёзное лицо с вечной тенью задумчивости. Худощавый, но явно крепкий — это читалось даже сквозь ткань. Серые брюки. И взгляд, направленный куда-то мимо, будто он видел больше, чем остальные.
— Мать, ты шо? — он растерялся, заметив, как я его буквально пилю взглядом.
— Извини... я не специально. Задумалась, — я смущённо уткнулась в документы.
— Ну, понятное дело. Кто ж специально на людей глазеть будет? — с сарказмом он усмехнулся уголком рта и прокашлялся.
Дверь вскоре снова открылась — вернулся Валера.
— Это писец, её родители словно сквозь землю канули! — возмущался он.
— Успокойся, тут отчётов по горло, значит сегодня бумажками занимаемся, а завтра будем свидетелей и родственников искать. — сказал Боков, на этом и сошлись.
День тянулся вязко. Мужчины переговаривались, иногда шутили, а я сидела над уликами, пытаясь собрать в голове пазл. И изо всех сил старалась не смотреть на Бокова.
— Кать... Катя...
— А? Да? — я вздрогнула. Это был Валера.
— Ты домой не собираешься?
— Эээ... нет. Я ещё посижу.
Взгляд сам собой упал на Бокова. Который курил пятую сигарету за час. Он поднял голову и посмотрел прямо мне в глаза. По мне словно ток прошёл.
— Ты давай чеши отсюда, отсыпайся, — жёстко сказал он. — Мне тут такие работники не нужны.
— У меня есть работа...
— Какая, блять, работа, Соколовская? — его взгляд изменился. — Хотя знаешь что... сходи-ка в отдел, принеси по прошлым девушкам отчёт ещё раз.
— Я никуда не пойду. У меня есть своя работа.
— Интересно девки пляшут! — он выпрямился. — Это был приказ, а не просьба. Выполняй.
Я усмехнулась и, резко открыв дверь, вышла, хлопнув так, что стёкла дрогнули.
— Жень, это что сейчас было? — серьёзно спросил Валера. — Она не должна постоянно бегать за бумажками.
— Ты тоже туда же? — огрызнулся Боков. — Не лезь не в своё дело, ты ехал домой? Пиздуй.
Он знал, что делает. Хотел встряхнуть. «Может, огрызаться снова начнёт», — подумал он.
Я же ворвалась в отдел, как фурия. Глаза метали молнии, губы были сжаты в тонкую линию. Слёзы жгли, но я не позволила им упасть. Схватив папку, я с силой швырнула её о стол стоящий в архиве, представляя, что ломаю хребет Бокову. В кабинет я вернулась уже на пределе. Швырнула папку на стол прям перед ним.
— Вот твоя папка! И вообще, если тебе надо — ты и ходи в архив!
Боков смотрел молча, холодно, оценивающе.
— Знаешь что, барышня? Если тебе что-то не нравится, дверь там, — процедил мужчина сквозь зубы, туша сигарету об пепельницу. — Никто тебя здесь не держит. Можешь идти искать место, где тебе будут платить за красивые глазки и сиськи... как раз в твоём случае будет не трудно.
— Да пошёл ты! — сорвалось у меня.
Я схватила сумку и выбежала, оставив за собой лишь шлейф горечи и разочарования, не оглядываясь. Это было уже слишком, переход на личность — это низко. В служебной машине я сидела, вцепившись в руль, и только тогда позволила себе выдохнуть. Таким образом Боков перечеркнул всё хорошее, что сделал вчера. И в этот момент я искренне была уверена: я его ненавижу.
Соколовская выпорхнула с кабинета подобно разъяренной птице, почему-то Боков подумал, что ей дико подходит это сравнение. В кабинете, казалось, остановилось время. Даже часы на стене тикали как-то лениво, будто из жалости. Боков нервно чиркнул спичкой, закурил и прошёл к окну. Нужно было успокоиться. Срочно. Иначе он сейчас либо разобьёт стекло, либо скажет что-то ещё, о чём потом будет жалеть годами.
Вечно эти бабы всё портят. Одна нервотрёпка.
Вот Марина... она была не такая. Чудесная женщина.
Эта мысль ударила больнее, чем он ожидал. С каждой секундой становилось только хуже — от Соколовской, от Марины, от самого себя. Он устал, до скрежета в зубах. Ещё и этот маньяк, твою мать, будто мало было трупов в голове и бессонных ночей. Он переживал за Катерину, как бы ни бесило его собственное признание. Переживал по-настоящему. Но теперь был уверен хотя бы в одном: он её встряхнул. Привёл в чувство, пусть ненавидит, пусть плюётся ядом. Лишь бы не сломалась.
Из раздумий его вырвал голос Валеры. Тот уже успел отойти, хотя в ссоре, по сути, и не участвовал.
— Жень... — осторожно начал Козырев. — Это низко. Извиниться надо будет... перед Катей.
Боков резко фыркнул.
— А ещё чё? Может, на колени встать или польку станцевать? — он зло усмехнулся. — Сама пусть извиняется. Первая нагрубила.
— Ну она же не сказала, что у тебя хуй маленький.
— Я бы её тогда уволил.
— Жень! — вскипел Валера. — Ты невыносим! И вообще, ты не имеешь таких полномочий!
Боков резко обернулся. Во взгляде плескалось отчаяние, смешанное с упрямством, почти детским.
— Ты не понимаешь, Валер... Я...
Он замолчал. В голове всплыло лицо Марины — живое, тёплое, с той самой улыбкой, от которой у него всегда отпускало плечи. Родное и одновременно бесконечно далёкое. Боль потери сжала грудь так, что стало трудно дышать. Как же ему не хватало её. Поддержки, спокойного голоса, её умения одним взглядом поставить всё на свои места. Без неё мир был серым, шумным и враждебным. Хотелось заорать. Разнести этот кабинет к чёртовой матери. Выплеснуть всё, что копилось годами.
Но он лишь сильнее затянулся сигаретой, отравляя и без того тяжёлый воздух. Козырев молча подошёл и положил руку ему на плечо.
— Я понимаю, — тихо сказал он. — Правда. Но подумай, что ты наговорил. Катя — молодая девчонка. Старается. А ты... ты её просто растоптал. В конце концов, это её женская честь.
Боков опустил голову. Слова пробили брешь в броне раздражения. Он вдруг отчётливо понял, насколько сильно перегнул. Да, он хотел встряхнуть. Да, хотел вернуть её в рабочее состояние. Но сделал это так, будто бил не по щекам, а по самому больному. Нельзя так. Помощь — не значит унижение, тем более с женщинами.
Он должен извиниться. Хоть это и резало горло, как стекло. Боков снова повернулся к окну. Валера машинально проследил за его взглядом — и опешил. Всё это время Женя смотрел на Соколовскую. На её служебную машину, которая только сейчас завелась. Катя сидела за рулём, неподвижная, будто собиралась с силами. Потом машина тронулась и медленно выехала со двора.
Козырев внимательно посмотрел на Бокова, но ничего не сказал. Иногда молчание было честнее любых слов.
— Я домой. До завтра, — коротко бросил Валера и вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь.
Боков остался один. Он долго стоял у окна, не двигаясь. В груди было пусто и глухо. Его грызло чувство вины — за Катю, за резкие слова, за то, что позволил себе перейти черту. И одновременно — злость на самого себя за эти мысли. Это неправильно. Всё это неправильно.
Послезавтра — годовщина смерти Марины.
Он знал, что в такие дни его всегда рвёт на части. Он становится жёстче, грубее, холоднее. Как будто, если не чувствовать — не будет так больно. А Соколовская... она слишком живая, слишком настоящая, чтобы оставаться для него просто подчинённой. Его это пугало.
— Дурак ты, Жень... — тихо сказал он в пустоту.
Сигарета догорела до фильтра, обжигая пальцы. Он не сразу это заметил.
Ночь снова прошла мимо меня. Я спала урывками — если это вообще можно было назвать сном. Кошмар выдернул меня из забытья резко, как удар током: дыхание сбилось, сердце колотилось где-то в горле, а подушка мгновенно стала мокрой от слёз. Я долго сидела на краю кровати, уставившись в темноту, пока дрожь в пальцах не утихла.
Потом я снова открыла дело. Схемы, даты, места. Я рисовала, перечёркивала, снова соединяла линии. Хотела одного — закрыть это чёртово дело. Как можно быстрее. Чтобы наконец спать. Чтобы уехать из этой проклятой Москвы, подальше от этого мудака Бокова.
В голове, как заевшая плёнка, всплывала сегодняшняя сцена в кабинете. Он же меня считай с проституткой сравнил. Я сжала карандаш так сильно, что побелели костяшки.
— Козёл... — прошептала я в пустоту.
Он не просто оскорбил. Он прошёлся по больному, будто специально. Будто знал, куда бить, цепляя честь и достоинство.
Уснуть больше не получилось. Утром я оделась автоматически: строгий брючный костюм, белая рубашка, собранные волосы. Лицо в зеркале было чужим — бледным, уставшим, с потухшими глазами. Я захлопнула за собой дверь и вышла, не оглядываясь.
Дверь кабинета распахнулась резко. Внутри был только Козырев.
— Доброе утро, Кать. Кофе? — он помешивал ложкой содержимое чашки, улыбка была осторожной, почти виноватой.
— Доброе утро, Валер. Была бы очень благодарна, — ответила я и прошла внутрь, оставив дверь открытой. Тут душно, как всегда.
— Катюнь... ты на Женю внимания не обращай, он бывает слишком...
— Невоспитанным, мерзким, сексистом и мудаком? — перебила я, даже не повышая голос.
— И вам доброго утречка, — раздалось от двери. — Спасибо за характеристику, птичка.
Я обернулась.
Боков стоял, облокотившись на косяк, расслабленный до наглости. Опять эта тёмно-бордовая рубашка, подкатанные рукава. Чёрт бы его побрал.
— Доброе утро, Жень, — быстро вставил Валера и протянул мне кофе.
Я кивнула Козыреву.
— Допивайте и едем к родителям девчонки, — сказал Боков, будто ничего не произошло. Пауза. — Соколовская, повезёшь?
Я молчала. Внутри было пусто. Ни злости, ни желания спорить — только усталость.
— Соколовская, птичка наша, ты шо, в облаках летаешь? Или обиделась? — из мыслей в очередной раз выводит грубый голос
Евгения. Он всегда был таким — прямолинейным, циничным, не умеющим сочувствовать. Или, может быть, просто скрывающим свое сочувствие за маской равнодушия.
Птичка.
Стоп... Какая, на хуй, птичка? Я почувствовала, как внутри все закипает от злости. Птичка, блять. Да я здесь пашу, как проклятая, выслушиваю чужие страдания, вижу смерть каждый день, а он меня птичкой называет.
— Валера повезёт... — тихо сказала я и быстро хлопнула себя по щекам ладонями, приводя себя в чувство.
За рулём оказался Боков. Я села назад, не желая видеть его рядом, но это оказалось ещё хуже — его взгляд то и дело ловил меня в зеркале заднего вида. Я закатила глаза.
— За дорогой следи, а не за мной. А то я за жизнь свою сейчас опасаться начну.
Он фыркнул, но промолчал.
Дом родителей последней жертвы встретил нас серым подъездом и давящей тишиной. Мы поднялись на нужный этаж. Я нажала на звонок.
Тишина. Прошло несколько секунд. Потом ещё. Боков нетерпеливо постучал — жёстко, по-служебному. Дверь открылась почти сразу.
На пороге стояла женщина — сухая, измождённая, с воспалёнными глазами. Возраст угадывался с трудом: время стирает цифры, оставляя только усталость. Она смотрела на нас так, будто заранее знала ответ на любой вопрос.
— Вы... кто? — голос был хриплым, будто сорванным.
— Следственный комитет, — спокойно сказал Боков, показывая удостоверение. — По поводу вашей дочери.
Женщина побледнела, пальцы вцепились в край двери.
— Леночки?.. — шепнула она. — Проходите...она не берёт трубку уже третий день...
В квартире было чисто, аккуратно, но безжизненно. Ни одной лишней вещи, всё расставлено по местам. Запах лекарств и застоявшегося чая. Из комнаты вышел мужчина. Явно отец девушки.
Высокий, сухой, с резкими чертами лица. Седина не пряталась — она подчёркивала жёсткость взгляда. Он окинул нас оценивающим, почти враждебным взглядом, словно мы принесли с собой что-то грязное, лишнее.
— Что случилось? — спросил он. — Вчера какой-то мужчина приходил, ломился в дверь. Мы не открыли.
— Это был наш сотрудник, — сказала я, указывая на Валеру. — Козырев. Вы не открыли — мы вернулись сегодня. — Козырев кивнул подтверждая мои слова.
Я сглотнула и посмотрела на женщину. Я не могла это сказать...
— Ваша дочь погибла. — слова Бокова упали тяжело, глухо.
Мать замерла. Несколько секунд она просто смотрела на меня, не моргая, будто не расслышала.
— Что... вы сказали?
— Елену нашли вчера ночью, — тихо повторила я. — Нам нужно, чтобы вы проехали с нами на опознание. Это формальность, но она необходима.
Женщина медленно осела на стул. Из груди вырвался сдавленный, животный звук — не крик, не плач, а что-то между.
— Нет... — прошептала она. — Нет, она должна была прийти... она обещала...
Отец побледнел, но остался стоять. Челюсти сжались так, что скулы заострились.
— Где... где вы её нашли? — спросил он глухо.
Боков помолчал, потом сказал:
— На выезде с города. В лесу.
Мать закрыла лицо руками.
— Господи...
Повисла тишина. Тяжёлая, вязкая.
— Когда вы в последний раз видели дочь? — продолжил Боков, понижая голос.
— В воскресенье, — сквозь слёзы ответила мать. — Она сказала, что пойдёт к подруге. Вернётся поздно.
— К какой подруге? — уточнил Валера.
— К Алине... они с детства дружат.
— Парень у неё был? — спросил Боков.
Отец резко качнул головой.
— Нет. Никаких парней. Мы бы знали.
Боков медленно положил папку на стол.
— Есть ещё один момент, о котором вы должны знать.
Мать подняла на него красные, воспалённые глаза. Внутри меня всё сжалось, это так ужасно.
— Ваша дочь не просто гуляла по вечерам.
— В каком смысле?.. — голос её дрогнул.
— Елена занималась проституцией.
Мир будто треснул. Мать ахнула и прижала ладонь ко рту.
— Нет... — прошептала она. — Нет, вы ошибаетесь... моя девочка...
Отец резко встал.
— Это ложь, — жёстко сказал он. — Моя дочь не была...
— Была, — перебил Боков. — И именно поэтому она оказалась у того, кто её убил.
Мужчина побледнел, но вместо слёз в его глазах появилось что-то холодное, отстранённое.
— Значит... — он медленно выдохнул, — не зря мы с ней ругались. Мать всхлипнула.
— Как ты можешь...
— А как иначе? — отрезал он. — Позор на семью.
Я сжала пальцы.
— Она была вашей дочерью, — тихо сказала я. — И сейчас нам важно найти того, кто это сделал.
Отец отвернулся.
— Кто-нибудь знал о её жизни? — продолжила я. — Подруги, знакомые?
Мать судорожно кивнула.
— Алина... только Алина. Они всё друг другу рассказывали. Я... я чувствовала, что Лена что-то скрывает.
— Нам нужен её адрес и номер, — сказал Козырев.
Женщина дрожащими руками записала данные и протянула мне листок.
— Пожалуйста... — прошептала она. — Найдите его...
Боков встал. Я чувствовала его спокойствие, мы все тут не первый раз сообщаем такие новости.
— Найдём. — пообещал Боков.
— И вы должны быть готовы — завтра утром поехать на опознание, я буду ждать вас у главного отдела прокуратуры утром. — сказал Валера, на что отец лишь кивнул.
Уже выйдя с подъезда Женя задержался, сжав кулаки.
— Ублюдок, — процедил он сквозь зубы. — И не только тот, кто её убил. Отец тот ещё, сразу позор семьи, а шо и почему нахера знать.
— А сам-то ты чем лучше? — не выдержала я, напоминая его вчерашние оскорбления в мой адрес. Боков сверлил меня офигевшим взглядом, но промолчал.
— Жень, не суди, не судимым будешь. — вставил Валера.
Мы ехали молча, я сидела сзади, глядя в окно, но не видя города. Перед глазами всё ещё стояло лицо матери Лены — и холодный, отстранённый взгляд отца.
Боков вел машину жёстко, резко перестраиваясь, будто злость искала выход в педали газа. Козырев один раз кашлянул, но ничего не сказал — сейчас слова были лишними.
Адрес Алины оказался в старой пятиэтажке, из тех, где подъезды пахнут сыростью, кошками и чужими жизнями. Дверь открыли почти сразу. На пороге стояла девушка лет двадцати пяти — высокая, блондинка, худая, в растянутом свитере. Глаза опухшие, красные, будто она плакала не один час. Увидев удостоверения, она сразу всё поняла.
— Лена... — выдохнула она. — Я знала, что вы придёте.
Квартира была маленькой, захламлённой, с кружками на столе и пепельницей, полной окурков. Алина села, поджав ноги, и нервно сцепила пальцы.
— Может чай или кофе? — спросила Алина, явно из чистой вежливости.
— Спасибо, не стоит, мы ненадолго. — Боков и Козырев молчали, явно перенося ответственность мне. — Я так понимаю, вы уже в курсе, что случилось с вашей подругой? — Алина утвердительно закивала на мой вопрос, её глаза снова налились слезами.
— Вы знали, чем она занималась? — спросила я прямо.
Алина кивнула, не поднимая глаз.
— Да. Я одна знала. Она умоляла никому не говорить... особенно родителям.
— Почему? — тихо спросил Козырев.
Алина усмехнулась криво, без радости.
— Потому что выбора у неё особо не было.
Мать болела, лекарства дорогие, отец... — она замолчала, подбирая слова. — Он человек тяжёлый, он давил, унижал. Она работала официанткой, потом в магазине — там платили копейки. А потом... подвернулась «лёгкая» работа. — Девушка сделала небольшую паузу. Я почувствовала как Боков смотрит на меня, я закатила глаза, нашёл время.
— Она ненавидела это, — продолжила Алина. — Каждый раз возвращалась как выжатая. Говорила, что это временно. Что скоро всё закончится.
— Потому что появился мужчина? — вмешался Боков, не оборачиваясь, но внимательно следя за реакцией.
Алина подняла глаза. И в них впервые мелькнуло что-то живое.
— Да.
— Рассказывай, — коротко бросил он.
— Она... — Алина сглотнула. — Она была по уши в него влюблена. Как девчонка. Как... собачка, честное слово. Всё ради него: бросала всё, если он звонил, могла ночью сорваться куда угодно.
— Как зовут его знаете? — спросила я, Алина покачала головой.
— Она его никогда не называла. Ни имени, ни фамилии. Говорила просто — «он».
«Он сказал», «он приедет», «ему нельзя сейчас светиться».
— Вы его видели? — уточнил Козырев.
— Ни разу. Ни фотографии, ничего. Она даже номер его не записывала — только помнила наизусть. Говорила, что так безопаснее.
Боков медленно повернулся к ней.
— Для кого безопаснее, не говорила?
Алина нервно усмехнулась.
— Говорила, что он «сложный человек». Что у него проблемы. Что он не такой, как остальные клиенты. Она верила, что он её спасёт, заберёт и увезёт.
Я отвела взгляд. Слишком знакомо это звучало, сама проживала подобное...
— Он знал, чем она занимается? — спросила я, преодолев внутренние конфликты.
— Конечно. — Алина кивнула. — Более того... — она замялась. — Иногда он сам отправлял её «работать». Говорил, что это временно, что деньги нужны для их будущего.
Боков стиснул челюсть.
— Вот сука...
— Последний раз она была странная, — продолжила Алина. — Сказала, что он стал другим, резким, ревнивым. Что ему не нравится, что к ней кто-то прикасается.
Но при этом... — она опустила голос. — Она говорила, что он её любит. Что она — его.
Катя почувствовала, как по спине пробежал холод.
— Есть что-то конкретное? — спросила я. — Может встречались они где-то конкретно? Может машину вы видели? Деталь какая-то?
Алина задумалась, потом медленно кивнула.
— Было кое-что.
Она говорила, что он всегда приезжает в одно и тоже время, в семь вечера. Говорила что-то о том, что он очень сильно хочет в Питер вместе с ней, мол там заживут. И говорила, что её бесят его берцы, он мол их не снимает, но не думаю, что вам это поможет. И ещё... — она помедлила. — Он не любил, когда она смотрела ему в глаза.
Боков переглянулся с Катей. Отпечаток ботинка в лесу всплыл в голове сам собой.
— Она же с вами жила? — Алина утвердительно закивала. — Мы сможем приехать с группой и осмотреть квартиру?
— Да, конечно, если это поможет найти убийцу Лены... — я благодарю улыбнулась девушке.
— И последнее, — сказал Боков. — Когда вы с ней говорили в последний раз?
Алина закрыла глаза.
— В день её смерти как я понимаю. Я уходила на работу, а она сказала: «Если он сегодня приедет — всё закончится. Я буду только его».
Тишина повисла плотной, давящей стеной.
— Спасибо, — тихо сказал Козырев.
Когда они вышли из подъезда, Боков резко закурил, даже не дожидаясь, пока закроется дверь.
— Вот тебе и «маньяк», — бросил он. — Без имени, без лица. Зато с комплексами и фетишами, гандон.
Я молчала, но внутри у неё всё уже складывалось в одну страшную, липкую картину. Почему именно Питер? Понять не могу. Этот мужчина присваивал. Неприятные воспоминания покрыли мурашками мою спину. И если Лена была «его» — то кто следующий?
В отделе стояла такая тягучая, давящая тишина, что казалось, воздух сам прилипал к коже. Я сидела за столом, перебирала бумаги, делала отчёт, но руки работали механически. Мозг был где-то далеко — в вихре мыслей о вчерашнем дне, о Бокове, о маньяке. Я старалась не смотреть на него, не разговаривать, делать вид, что его просто нет.
Но он был. Я чувствовала каждый его взгляд. Каждую маленькую, едва заметную переглядку с Козыревым. Они пытались понять меня без слов, а это только раздражало. Хотелось вырваться, закричать, чтобы перестали оценивать, как будто я была подопытным на экзамене по психиатрии.
Вдруг Валера резко поднялся и вышел. Дверь хлопнула — и комната словно сократилась вдвое. Я осталась с Боковым одна.
Он заёрзал, закурил, прошёлся по кабинету. Я сжала пальцы на висках, закурила тоже, глядя в стол. Голова раскалывалась, мысли спутались, сердце бешено стучало. Он пытался подобрать слова, обдумывал их, перебирал снова и снова. Я чувствовала напряжение каждой его мысли.
— Ты это... — наконец прорвался он. — Извини, короче. Вчера я был не прав, сорвался. Не стоило переходить на личности.
Я резко подняла на него взгляд. В груди закипела ярость, горячая, резкая, как огонь.
— Иди нахер со своими извинениями, пока я тебе не втащила.
Он дёрнулся. Я видела это боковым зрением.
— Это было первое и последнее моё извинение перед тобой! Фифа Петербуржская... — добавил он почти шёпотом, сквозь зубы.
Я замерла, его слова прокатились внутри, сжало горло. Я медленно затушила сигарету, сжала кулаки. Встала, подошла вплотную. Сердце колотилось так, что казалось, его слышат все в комнате.
— Знаешь, Боков, ты не просто мудак. Ты — мудак с синдромом Бога и комплексом неполноценности, помноженным на хамство. И твои извинения можешь засунуть себе знаешь куда...
Я не успела договорить.
Рука сама взлетела вверх. Звонкая пощёчина разрезала воздух. Боков пошатнулся, в глазах у него на мгновение потемнело — от унижения, от неожиданности. Он среагировал мгновенно. Перехватил мою руку которой я его ударила, сжал крепко, почти болезненно. Наши взгляды столкнулись — в упор. Я резко вдохнула, осознавая, что только что сделала.
— Блять... Жень, прости, я... я не хотела... — выдавила я, почти шёпотом, дрожа.
— Заслужил. — он действительно так считал.
Он отпустил меня сразу же. Без рывка, без давления. Просто разжал пальцы, сел на своё место и закурил, будто ничего не произошло.
А я осталась стоять посреди кабинета, чувствуя, как кровь отхлынула от лица. Хотелось провалиться сквозь пол, просто исчезнуть.
В этот момент дверь открылась — вернулся Валера. Он сразу понял: что-то не так, в комнате словно прошёл ураган, хоть внешне всё выглядело почти спокойно.
В ушах зазвенело. Я не сразу услышала телефон. Он настойчиво трезвонил. Я с трудом заставила ноги сдвинуться с места, подняла трубку.
— Алло?
— Катенька... дочка... — голос бабушки дрожал, срывался. — Ты прости, что на работе беспокою...
Меня словно привело в чувства, услышав голос бабушки, которая почти плакала, я немного пришла в себя.
— Нет, говори, всё в порядке, — я уже чувствовала, как что-то внутри начинает холодеть.
— Деду совсем плохо. Боюсь... в этот раз совсем плохо. Я не знаю, что делать.
Мир перед глазами поплыл. Всплыли обрывки детства: дедушкины руки, крепкие, надёжные, его смех, его спокойный голос. Он всегда был опорой. Всегда.
— Вы держитесь... — Я говорила, цепляясь за каждое слово. — Я что-нибудь придумаю, слышишь? Просто продержись с ним до вечера. Пожалуйста. — едва выдавила я, уже задыхаясь от ощущения беззащитности.
— Хорошо... — всхлипнула бабушка. — Куда ж я денусь...
Связь оборвалась. Пол качнулся, ноги предательски подкосились, но крепкие руки Бокова, который за секунду оказался около меня, удержали меня.
— Эй! Ты шо?! — голос его резкий, с ноткой настоящей паники.
Он удержал меня, усадил на стул. Валера сунул стакан воды. Я выпила, дрожа.
— Мне... — голос сломался. — Мне нужно в Петербург. У меня дедушка... он умирает. — Слёзы хлынули сами.
Боков опустился передо мной на корточки. Посмотрел в лицо — и замер. Он не был готов к этому. К её беспомощности. К этим слезам.
— Так, — сказал он уже совсем тихо. — Не разводи мне тут сырость. Езжай. Мы тут без тебя протянем. Да, Валер?
— Конечно, семья — это важно, — подтвердил Козырев.
Боков неловко, почти осторожно, вытер слёзы с моей щеки. Я вздрогнула и отпрянула. От этого жеста внутри что-то болезненно сжалось. Я только что ударила его, а он мне слёзы вытирает.
— Спасибо... — я встала. — Я позвоню оттуда. Постараюсь быстро вернуться.
— Нормально всё, — буркнул он.
Я вышла, дверь закрылась за спиной — и только тогда накатила дурнота. И почему-то отчаянно, до боли, захотелось, чтобы Боков поехал со мной.
Я шла по коридору, не разбирая дороги. Стены отдела плыли, голоса сливались в глухой шум, будто я была под водой. Дурнота подкатывала волнами — то ли от сигарет, то ли от напряжения, то ли от мысли о дедушке, которую я боялась додумать до конца.
На лестнице пришлось остановиться. Я упёрлась ладонями в холодный подоконник, сделала несколько глубоких вдохов. Не сейчас, пожалуйста только не сейчас. Перед глазами снова всплыло лицо Бокова — не злое, не язвительное, а растерянное. Слишком живое, человеческое. От этого стало ещё тяжелее.