5 глава
Я уехала сразу, у меня не было времени, внутренняя чуйка, которая всегда была хорошо развита, кричала о том, чтобы я скорее была в Петербурге. Через несколько часов, я уже сидела в самолёте ожидая встречи с родными. Уже в первый час после приезда я везла деда к врачу, прямо среди ночи. Дед, как и положено старикам, отнекивался: мол, «пройдёт», «не в первый раз». Но я была непреклонна, в этот раз я не собиралась отпускать ситуацию и надеяться на авось, бабушка меня поддержала.
Днём уже наступившего дня дед уже лежал в больнице. Белые стены, запах лекарств, тихие шаги медсестёр — всё это почему-то не пугало, а наоборот, успокаивало. Бабушку удалось уговорить поехать домой только спустя долгие часы. Она держалась до последнего, но в конце концов усталость взяла своё, и она уснула, едва коснувшись подушки.
С дедушкой всё должно быть хорошо, так сказали врачи. Нужна небольшая операция, обследование — сердце немолодое, стало сдавать. Врач сказал почти буднично: затянули бы ещё на неделю-две — и процесс был бы необратим. От этих слов внутри неприятно холодело, но главное было другое — мы успели. Я до вечера приходила в себя.
Я вышла на крыльцо и закурила. Бабушка ненавидела эту мою привычку и ругалась до сих пор, а дедушка, наоборот, всегда просил сигаретку и курил со мной — медленно, с удовольствием, будто это был маленький ритуал. От этих воспоминаний я невольно улыбнулась. Деревня была тихой, почти неподвижной. Небольшой пригород Петербурга, где время шло иначе. Чистый летний воздух заполнял лёгкие вперемешку с никотином — половина оздоровления, половина медленного саморазрушения. Я знала, что сигареты приближают меня к раку лёгких, но без них нервы просто не выдерживали. Иногда нужно было что-то, что держит на плаву, пусть даже такой ценой. Больше спасать меня было нечему и некому.
И тут я вдруг вспомнила о Бокове. Внутри снова кольнула жгучая вина за свой всплеск эмоций, я всегда была слишком эмоциональна, но старалась закрывать это, особенно в рабочих процессах, это мешало.
Посмотрела на наручные часы — поздно, но ещё не ночь. Самое время. Если тянуть — потом будет сложнее, обещала же отчитаться. Я зашла в дом, нашла телефон в коридоре, вынесла его обратно на улицу, аккуратно оставив дверь приоткрытой, чтобы не передавить провод и, главное, не разбудить бабушку. Набрала номер Бокова.
Гудки отдавались в голове слишком громко. Внутренний голос долбил по черепушке, задавая одни и те же вопросы. Я не понимала, что этот мужчина сделал со мной. Почему я нервничаю, от чего он вызывает такое раздражение. Почему мне важно, чтобы трубку снял именно он. Сигарета тлела между пальцами, ночь обнимала тишиной, и мне вдруг стало страшно от мысли, что это дело, этот город и этот человек уже пустили во мне корни — глубже, чем я готова была признать.
День у Бокова не задался с самого утра. Он проснулся раньше будильника — резко, будто кто-то дёрнул за нерв. В квартире было душно, несмотря на приоткрытое окно. Москва за ночь не остыла, липла к коже, как грех. Он лежал несколько секунд, глядя в потолок, и пытался понять, что его разбудило. Не кошмар, просто тревога — тупая, тянущая.
Он сел, закурил прямо в кровати, нарушая все свои же правила. Пепел стряхнул в пустую кружку на тумбочке. Мыслей было слишком много и все — не по делу. Работа не шла, дело стояло. Но бесило больше всего... Боков знал эту дату наизусть. Даже если бы ему стерли память, тело всё равно вспомнило бы.
Он не смотрел в календарь — не хотел. День начинался так, как начинался всегда в эту дату: тяжело, сдавленно, будто кто-то положил бетонную плиту на грудь. Маруся умерла ровно в этот день. В больнице. Он тогда стоял в коридоре, курил одну за другой и думал, что если не зайдёт в палату, то всё как-нибудь обойдётся.
Не обошлось.
В прокуратуре Боков был злым с утра. Не орал — нет, это было бы просто. Он был холодным, резким. Таким, от которого люди начинали путаться в словах и смотреть в пол.
— Ты сегодня прям бешеный, — осторожно сказал Козырев, когда Боков в третий раз за час рявкнул на подчинённых. — Может, ты домой пойдёшь?
Боков зло затянулся.
— Было бы к кому.
Валера вздохнул, он знал. Годовщина смерти, каждый год одно и то же, он невыносимый.
Ну конечно, — думал Валера. — Из-за жены, это была весомая причина.
А Боков тем временем сидел за столом и смотрел в пустоту и злился. Но злился не так, как обычно. Не только из-за Маруси. Её смерть была болью — привычной, выжженной, как старый ожог. Она болела всегда, но сегодня — особенно. Однако внутри было что-то ещё. Нервное, свежее, непонятное.
Пустующий стол Соколовской резал глаз. Несколько раз он ловил себя на том, что машинально смотрит на пустующий место, будто ожидая, что она сейчас поднимет голову от бумаг и съязвит. И это его злило.
— Совсем поехал, — буркнул он себе под нос, выходя покурить на лестницу.
Он курил много, слишком. Руки дрожали не от никотина — от напряжения. Он прокручивал в голове дело снова и снова: тела, одинаковый почерк, это чёртово «моя». И — её слова: спокойные, холодные, чёткие:
«Он уверен. Он считает их своей собственностью».
Боков тогда ничего не ответил, но эта фраза засела, как заноза. Потому что была чертовски точной.
К обеду он сорвался. Наорал на какого-то молодого опера за неправильно оформленный протокол, сам же потом сидел и смотрел на стену, чувствуя пустоту. Хотел напиться. Не потому что весело, а потому что иначе не знал, как заглушить всё это внутри.
И ещё — она. Это раздражало больше всего.
Он не понимал, что с ним происходит. Слишком много лет он работал по одной схеме: либо человек выдерживает — либо ломается. Женщины обычно ломались быстрее. Добровольская сломалась. А эта — нет, буквально подкосилась слегка. Эта сидела на месте преступления, курила крепкие сигареты, не отводила взгляд от трупа и не просила выйти. Не должна она тут быть, — снова и снова крутилось в голове. Не должна.
Таких беречь надо. Любить, нежить. На руках, блять, носить, как Марусю... От этой мысли его передёрнуло.
Он ушёл с работы раньше обычного, что было на него совсем не похоже. Заехал в магазин, купил водку, но дома так и не открыл бутылку, просто поставил на стол. Сел на кухне, закурил, потом ещё одну. Тишина в квартире давила. Она всегда давила, но сегодня — особенно. Он вдруг поймал себя на мысли, что ждёт звонка. И от этого стало по-настоящему не по себе.
— Совсем ахуел, Боков, — сказал он вслух, но легче не стало.
И тут раздался телефонный звонок. Он вздрогнул, будто пойманный с поличным. Посмотрел на аппарат, будто тот мог его укусить, сердце на секунду сбилось с ритма.
Почему-то он уже знал, кто это. Боков медленно поднялся, потушил сигарету и взял трубку.
— Боков. Слушаю. — Голос прозвучал глухо, хрипло. И в этот момент весь его день — злость, усталость, раздражение — вдруг собрался в одну точку.
— Это Соколовская... я тебя, наверное, разбудила?
Он усмехнулся, почти незаметно. Раздражение, которое держало его весь день, вдруг осело, как пыль после хлопка дверью.
— Та поспишь тут... за двоих работать же надо.
Она помолчала. Он почувствовал это молчание кожей — короткое, виноватое.
— Прости, я... не должна была срываться посреди дела и...
— Ты давай хорош эту чушь нести, — перебил он мягче, чем собирался. — Я ж шучу. Сам тебя отпустил, так шо не начинай.
Он сам не понимал, почему так важно было остановить её именно сейчас. Как будто если она договорит — между ними появится что-то лишнее.
— Я, в общем... буду дня через три, если это возможно.
— Для тебя возможно, Соколовская, — ответил он сразу, не думая. — Как дед?
Он услышал, как она выдыхает. Представил, как сидит где-то на улице, с сигаретой, сутулая от усталости.
— Слава богу, я успела. Он сейчас в больнице. Врач сказал — ещё пару недель, и было бы поздно.
Щёлкнули спички. Звук был слишком интимным для рабочего разговора.
— Ну и славно, шо уж тут...
Он хотел сказать больше. Спросить, как она. Сказать, что правильно сделала. Что он... рад. Но слова застряли где-то под рёбрами.
— Ладно, тогда пойду я...
Почему-то это прозвучало как прощание. И что-то внутри него дёрнулось.
— Кать, — вырвалось прежде, чем он успел себя остановить. — Ты реально меня такой мразью считаешь?
Тишина. Он уже пожалел. Уже хотел отмотать назад.
— Боков... ты пил, что ли?
— Шо ты добрая такая, — нервно хмыкнул он. — Ладно, не отвечай. Нахрена я спросил вообще...
Он ходил по квартире, сжимая трубку, не понимая, зачем вообще это сказал. Зачем полез туда, где и самому было страшно. И тут она перебила его.
— Жень... сегодня, да?
Имя ударило неожиданно. Не по ушам — по груди. Его пробрала дрожь, короткая, злая. Он даже не стал спрашивать, откуда она знает. Сегодня это не имело значения.
— Сегодня, — тихо ответил он. — Жалеть тока не надо меня.
— Я и не собиралась, — так же тихо сказала она. — Но... держись там и прости за вчерашнее ещё раз. Спокойной ночи.
— Это я должен извиняться... — но она уже не услышала.
Он хотел сказать «спасибо» или «не клади трубку», просто услышать, как она дышит. Но она уже положила трубку. Боков ещё несколько секунд держал телефон у уха, будто связь могла вернуться сама. Потом медленно опустил руку.
В квартире снова стало тихо. И впервые за весь день эта тишина была невыносимой — потому что в ней отчётливо звучал её голос.
Ночью я вновь не сомкнула глаз. Разговор с Боковым выбил меня из колеи, как резкий толчок на зыбкой лодке. Мысли путались, сердце то колотилось, то словно останавливалось. Лишь под утро я, наконец, погрузилась в сон, тяжёлый и рваный, как будто тело решило наказать меня за все нервы сразу.
Утром меня разбудил запах бабушкиных блинов. Ностальгия ударила в голову, сладкая и обжигающая. Я так любила этот дом, своих бабушку и дедушку. Они были для меня всем: заменили родителей, ушедших в аварии в далёком 1980 году, когда мне было почти одиннадцать. Всплыли воспоминания: мама — на которую я была похожа как две капли воды, её доброта и нежный голос, упрямство и сила отца, которую я так же переняла. После их смерти бабушка с дедом забрали меня и растили как дочь. Я была безмерно благодарна им за это.
Я встала с кровати, ещё слегка не веря в реальность утра, и прошла на кухню. Там бабушка уже хлопотала, будто ничего не изменилось за эти долгие часы тревоги. Я уехала от них во взрослую жизнь с поступлением в университет, мне было всего восемнадцать. Жила в Петербурге, в родительской квартире, которая и была ранее бабушки и дедушки, почти семь лет. Они оставались здесь, в бывшей даче, и не соглашались на мои уговоры переехать ко мне, в их родную квартиру. Бабушка никогда не хотела мешать моему личному счастью.
— Доброе утро, бабуль, давай помогу? Ты итак вчера на ногах весь день была.
— Доброе, Катюня, садись давай, я слышала, во сколько ты заснула, так что кто из нас более уставший — я бы поспорила.
Она поставила передо мной тарелку с блинами и маленькое блюдце со сгущёнкой, которую я так обожала. Следом — кружку кофе мне и кружку чая себе. Я чувствовала, как в груди расплывается тепло: тут, с ними, я могла снова ненадолго стать ребёнком.
— Спасибо, бабушка, — я улыбнулась и принялась за завтрак.
— Тебе спасибо, что примчалась так быстро, если бы не ты...
— Бабуль, прекрати. Вы всю жизнь растили меня и заботились, это меньшее, что я могу сделать.
Бабушка заметно изменилась, но тут же натянула на себя выражение полнейшего спокойствия.
— Ладно, что это я... скажи лучше, как тебя так легко отпустили? Неужто начальство такое хорошее?
Меня передёрнуло, и в мыслях снова всплыл Боков, этот раздражающий, но странно притягательный человек.
— Да, начальник вошёл в положение.
— Наверное, нравишься ты ему...
— Ба! Что за глупости? Я просто хороший сотрудник, а он хороший человек, не более.
— Божечки, ну что ж ты так эмоционально реагируешь? Вся в маму, господи, и красивая как она, и врать не умеешь как твой папка.
Меня дёрнуло.
— В смысле?
— Слышала, как ты разговаривала вчера по телефону, с начальником же говорила? — бабушка знала все тайны, даже те, что я предпочла бы оставить себе.
— Ну да, что-то вроде того... — я отвела взгляд, ощущая одновременно лёгкое волнение и стыд, что бабушка видит меня насквозь.
Она улыбнулась, чуть приподняв брови, и тихо произнесла:
— Слушай, Катюня, с такими мужчинами лучше быть осторожной. Они могут раздражать, давить, иногда даже провоцировать. Но важно — не терять себя. Держи свои границы. Если кто-то заслуживает уважение — оно должно быть взаимным, а если нет — лучше держаться в стороне. Иногда наблюдать и ждать — мудрее, чем бросаться в бой. Я знаю как ты любишь отстаивать себя, но если мужчина твой, он сделает всё, чтобы пробить твою оборону.
Я кивнула, внутреннее напряжение слегка ослабло. Бабушка говорила спокойно, но каждое слово пробивалось прямо в сердце. Бабушка всегда чувствовала меня без слов.
Я сглотнула, взгляд устремился на старый деревянный стол:
— Бабуль... а как вы с дедушкой познакомились?
Она улыбнулась, и в глазах зажглась легкая ностальгия:
— Ах, деточка... это была совсем другая жизнь. Твой дедушка был упёртый, сильный... а я — упрямая до смешного. Встречались глазами, спорили словами, но так любили друг друга... с первого взгляда. И знаешь, что самое главное? Мы понимали, что в мире важны не только слова, но и действия. И любовь, настоящая, проявляется именно в заботе и поступках.
Сердце ёкнуло. В словах бабушки был совет, который я, может, не сразу понимала, но уже чувствовала — что-то в моей ситуации с Боковым можно воспринимать иначе. Слова её словно опустили якорь в бурном море моих эмоций.
Я покрутила в пальцах вилку, не притрагиваясь к блинам. Слова будто сами выталкивались наружу — тихо, неуверенно, с паузами, в которых было больше смысла, чем в самих фразах.
— Просто понимаешь... я правда не знаю, что чувствую... — я подняла глаза на бабушку и тут же снова опустила их. — Он такой странный. То... нежит меня, заботится, будто я для него что-то важное. А потом вдруг становится до такой степени невыносимым, что мне рядом с ним физически тяжело находиться. Он словно специально пытается задеть, проверить... — я замолчала, подбирая слова. — А в следующую минуту... даже не знаю, как это сказать... он вызывает во мне такие смешанные чувства, что я сама себя не узнаю.
Бабушка слушала молча, не торопя, не комментируя. Лишь когда я выдохлась, она понимающе улыбнулась — тепло, без тени осуждения.
— Знаешь, Катюнь, — мягко начала она, — мужчины тоже люди. Как бы они ни прятались за суровостью и упрямством. Им иногда нужно время, чтобы самим в себе разобраться. Я думаю, тебе стоит дать ему это время. Пусть он сам решит, что он от тебя хочет... и чего он на самом деле боится.
Она хитро улыбнулась, будто знала что-то большее, чем говорила вслух.
— Да... наверное, ты права, — тихо ответила я, чувствуя, как внутри понемногу отпускает напряжение.
Бабушка вдруг стала серьёзнее.
— Твой отец был таким же...
Её голос на секунду дрогнул, а на лице мелькнула тень скорби — быстрая, почти незаметная, но от этого ещё более острая. Я напряглась. Бабушка редко говорила о родителях, почти никогда. Я не винила её — боль у нас была общая, просто у каждого своя.
— Я помню, как он приехал домой после командировки из Иркутска, — продолжила она, глядя куда-то мимо меня. — Он совсем не хотел семьи. Его девушка с армии не дождалась... Вот он и пошёл по стопам твоего деда, своего отца. Служба, задания, переезды. Ему уже тридцать было, а он всё одно твердил, как ты: «Не с кем, некогда». Я уж думала, не доживу до внуков...
Она усмехнулась, но в этой улыбке было больше грусти, чем смеха. Я сидела, не дыша, впитывая каждое слово.
— А потом появилась твоя мама, — голос бабушки стал мягче. — Он травму получил при исполнении, попал в больницу... а там Наташа работала. Вот тогда мой Серёжка и пропал.
Она сказала это без упрёка — скорее с нежностью и тёплой улыбкой. Мою маму бабушка всегда вспоминала как родную дочь.
— Но упрямец он был жуткий, — продолжила она. — То притягивал её к себе, то снова уезжал на службу. Жёсткий, настоящий военный, сюсюканий не любил. А потом однажды приехал и говорит: «Всё, мама, решил. Женюсь на Наташке».
Бабушка фыркнула.
— Я тогда посмеялась с него и говорю: «А она об этом знает?»
Я не удержалась и захихикала. Не могла представить отца таким — растерянным, влюблённым, почти мальчишкой.
— И что было дальше? — спросила я, улыбаясь.
— Что-что... — бабушка покачала головой. — Мама твоя дала ему отворот-поворот. Он так убивался, бедный... А потом дед твой мозги ему вправил. Сказал: «Если любишь — добивайся». И через месяц твой папа привёз к нам свою невесту. Наташеньку...
Её голос стал тёплым, почти ласковым.
— Я тогда такая счастливая была. Воспитанная, добрая девочка... сразу в сердце мне легла. Я ещё переживала, она то на семь лет младше твоего папы была, ещё и осиротела в двадцать лет, но она была очень сильной, прям как ты.
Она посмотрела на меня внимательно, будто проводя незримую линию между прошлым и настоящим.
— Так что, Катюнь... если мужчина то приближает, то отдаляется — это не всегда про холод, иногда это про страх, даже страх самого себя и своих чувств. Главное — смотри, как он поступает и не позволяй никому путать тебя.
Я медленно кивнула. История родителей отозвалась где-то глубоко внутри — тихо, но сильно. И впервые мне показалось, что в этом хаосе чувств, который вызывал во мне Боков, может быть не только тревога... но и что-то настоящее.
— Понимаю... — тихо сказала я, но на душе стало легче. — Спасибо, бабуль.
Я сделала глоток кофе, и впервые за долгое время почувствовала, что могу дышать спокойно. Боков, работа, Москва — всё это было где-то далеко. Сейчас было важно то, что держит меня на плаву: семья, воспоминания о родителях и мудрость бабушки.
Следующие дни действительно пролетели, будто кто-то пролистал их слишком быстро. Больничные коридоры, ожидание под дверью операционной, короткие разговоры с врачами — всё смешалось в одно напряжённое, но ясное состояние. Дедушке сделали операцию, и я, не раздумывая, оплатила всё: лечение, реабилитацию, лекарства, дополнительные обследования.
Бабушка возмущалась долго и обстоятельно — как умела только она. Говорила о пенсии, о совести, о том, что «детям помогать надо, а не наоборот». Я слушала, кивала, но оставалась непреклонной. В этом бою она была обречена — слишком хорошо знала, что если я что-то решила, свернуть меня невозможно. В конце концов она сдалась, буркнув что-то про «упрямство в отца», и больше к теме не возвращалась.
И всё равно наступил день, когда мне нужно было улетать в Москву. Сердце ныло так, будто я оставляла не дом — а часть себя. Не хотелось отпускать их, не хотелось возвращаться в рабочую суету, в чужой ритм, в тот город, где всё всегда было на грани. Но бабушка с дедушкой убеждали меня, что справятся, что теперь всё будет хорошо, что я им нужна сильной и спокойной, а не рядом из чувства долга.
Перед самым моим уходом дедушка, уже заметно оживший, подмигнул и сказал:
— Ждём в следующий раз в гости с женихом.
Он хитро ухмыльнулся, а бабушка тут же отвела взгляд — сдала меня с потрохами. Я только закатила глаза и рассмеялась. Злиться не хотелось. В их словах было слишком много любви, чтобы обижаться.
Москва встретила меня неожиданной, почти ласковой летней прохладой. Июль был совсем близко, а вместе с ним — мой день рождения, который я искренне не любила. Но сейчас даже это не раздражало. Почему-то казалось, что я вернулась другим человеком. Спокойнее, собраннее, сильнее. Внутри было удивительно ровно и хорошо — так, как не было давно. Я чувствовала в себе женственность, уверенность, тихую внутреннюю опору, и это ощущение не требовало доказательств.
Даже одежда будто это подчёркивала. Белый топ мягко сходил с плеч, открывая ключицы и линию шеи. Он сидел плотно, но не давил, создавая ощущение лёгкости и продуманной простоты. Светлые шорты с аккуратными складками держали форму и добавляли строгости. Высокая посадка собирала силуэт, делая его чётким и уравновешенным, а тонкий ремень ставил финальную точку, не перетягивая внимания. На ногах белые босоножки на тонких ремешках. Волосы я собрала в высокий хвост — просто, удобно, без лишнего, я вообще почти никогда не распускала волосы, уж очень они длинные и мешали в работе.
Выйдя из аэропорта, я замерла. У обочины стояла машина Козырева, и сам Валера уже направлялся ко мне. Он заметил меня сразу, будто ждал именно этот момент, и поспешил забрать чемодан.
— Здравствуй, — улыбнулся он. — Замечательно выглядишь. Как слетала? Как дедушка?
— Здравствуй. Замечательно, спасибо, — ответила я. — Дедушка скоро сможет бегать лучше меня.
Мы подошли к машине. Валера открыл мне дверь, я села, наблюдая, как он укладывает чемодан на заднее сиденье. И только тогда я поймала себя на странном, неприятном ощущении: меня огорчило отсутствие Бокова. Это кольнуло неожиданно, будто я ждала чего-то, о чём сама себе не призналась.
— А ты как узнал, что я прилетаю? — спросила я, когда он сел за руль.
— Женя сказал, — ответил Валера, заводя машину. — Он вообще сам собирался тебя встретить, но не смог.
Я удивлённо подняла брови. От Бокова — и такое решение? Это выбило меня из равновесия сильнее, чем я ожидала.
— Что-то случилось? — спросила я, и в груди появилось нехорошее предчувствие.
Валера выехал с парковки, помолчал секунду.
— Тебе не понравится, Кать...
Внутри всё стянуло, как от резкого холода. То спокойствие, с которым я прилетела, дало трещину.
— Говори уже, Валер.
— У нас труп, — сказал он наконец. — Боков сейчас этим занимается, но там всё не так просто... Всё намного более жестоко, чем раньше.
У меня перехватило дыхание.
— Сейчас я отвезу тебя домой, — продолжил он, — а сам к Бокову. Потом в отдел, нам ещё и в морг надо.
Я посмотрела на него с откровенным непониманием.
— Да конечно, — спокойно сказала я. — Поехали сразу туда.
Валера резко повернул голову.
— В смысле?
— В прямом. Я веду это дело вместе с вами, — мой голос был ровным, без сомнений. — Поэтому это даже не обсуждается. Поехали.
Он несколько секунд молчал, изучая меня, будто видел впервые. Потом кивнул и молча сменил маршрут.
И в этот момент я окончательно поняла: спокойствие не исчезло. Оно просто стало другим — собранным, холодным, готовым к тому, что ждало впереди.