6 глава
Лес встретил нас тяжёлым, вязким воздухом. Здесь было слишком тихо — не та живая тишина, что бывает в чаще, а мёртвая, настороженная, будто сама природа затаила дыхание. Между деревьями уже мелькали фигуры — оперативная группа работала молча и сосредоточенно: кто-то разматывал сигнальную ленту, кто-то фотографировал, кто-то ставил отметки на земле возле следов.
Мы с Валерой шли всё глубже, перешагивая через корни и примятую траву, пока резкий, металлический запах не ударил в нос раньше, чем я увидела её.
Девушка висела, подвешенная за вывернутые руки к толстой ветке дерева. Тело было вытянуто, неестественно напряжено, будто даже после смерти её не отпустили. На лбу, неровно, но отчётливо, красовалась надпись — «моя». Буквы въелись в кожу, как клеймо.
Каштановые волосы были сбриты подчистую. Они лежали вокруг — на земле, на листьях, цепляясь за кору, словно кто-то нарочно рассыпал их специально, чтобы это невозможно было не заметить. Один из оперативников, присев, аккуратно собирал пряди в пакет, стараясь не смотреть на лицо жертвы дольше секунды.
Ноги... я не сразу поняла, что именно меня пугает. А потом дошло. Они были наполовину отрезаны, держались лишь на рваных кусках кожи. Двое из группы переглянулись, один выругался сквозь зубы и отвернулся.
Меня накрыло мгновенно. Горло сдавило, в груди стало тесно, воздух перестал проходить нормально. Это было слишком. Слишком знакомо, очень похожа. До дрожи, до мерзкого, липкого страха, который полз по позвоночнику вверх.
Я резко отвернулась и почти побежала в сторону, вглубь леса, лишь бы не видеть. Под ногами хрустели ветки, но я этого почти не слышала — в ушах стоял гул. Где-то позади оперативник негромко сказал кому-то «следи за ней», но я уже не разбирала слов.
Я упёрлась ладонями в колени, стараясь сдержать рвотный позыв, дышала часто, рвано, будто после бега.
Это не совпадение. Мысль билась в голове, как пойманная птица. Это не может быть просто совпадением. Меня трясло. Не от холода — от осознания. Я услышала шаги и голос — резкий, знакомый, вздрогнула всем телом.
— Бля, шо ты тут забыла? Ещё и в таком виде? — спросил Боков раздражённо, подходя ближе. За его спиной один из оперативников тихо отошёл, явно понимая, что сейчас лучше не вмешиваться и уйти.
Я выпрямилась через силу, закрывая рот ладонью, чтобы не дать телу среагировать раньше головы.
— Работать приехала и нормально я выгляжу. — отчеканила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.
Он фыркнул, бросил быстрый взгляд в сторону тела, где группа уже устанавливала дополнительное освещение, и с силой выдохнул.
— Бля, вы заебёте с Валерой, два сапога пара, вообще меня не слушаете. А за внешний вид, я ж не спорю, птичка, просто не по месту, ты оделась.
От этих слов меня накрыло новой волной. Не обидой — пониманием. Внутри всё сжалось в тугой узел.
— Я не понимаю, почему в этот раз так жестоко? — сказала я тише, чувствуя, как понемногу отступает тошнота, уступая место холодной ясности.
Он помолчал секунду, будто что-то решал для себя, затем коротко кивнул в сторону группы.
— Обожди тут, щас уберут и придёшь улики с нами собирать.
В его тоне была снисходительность. Не забота — приказ. Меня это задело сильнее, чем я ожидала. Я шагнула за ним, не желая оставаться в стороне. Оперативники переглянулись, но никто не сказал ни слова.
— Вот упёртая... — прошептал он, уже уходя.
Я смотрела ему в спину, сквозь мелькающие фигуры людей в форме и жёлтую ленту, и понимала: это место, это тело, эта надпись — всё это уже давно вышло за рамки обычного дела. И каким бы спокойным я ни пыталась казаться, внутри росло отчётливое, пугающее чувство — он играет. И я в этой игре уже есть.
Оперативная группа работала чётко, без суеты — будто все понимали, что лишние слова здесь неуместны. Фотограф щёлкал затвором, фиксируя каждый сантиметр: положение тела, надпись на лбу, следы на коре дерева. Судмедэксперт, низкий, плотный мужчина с уставшими глазами, делал пометки, время от времени хмурясь.
— Подвешена уже около пяти часов, — сказал он наконец. — Кровопотеря массивная. Был половой контакт. Жива была, когда... — он не договорил, просто кивнул в сторону ног. — Когда отрезали ноги, надпись вырезана уже после, примерное время смерти четыре утра.
Боков стоял чуть в стороне, скрестив руки на груди. Лицо каменное, челюсть напряжена так, что казалось — ещё немного, и треснет эмаль.
— Возраст?
— Двадцать два – двадцать четыре. Телосложение худое, как вы видите. Следов борьбы нет.
Я слушала, будто через вату, каждое слово ложилось тяжёлым грузом. Козырев подошёл с планшеткой.
— Личность установили. Алина Васильевна Рябцева, двадцать три года. Студентка, подрабатывала официанткой. Пропала двое суток назад. Родители в Москве, уже выехали. — Он поднял глаза. — И да... — замялся. — Типаж совпадает, с нашим маньяком, полностью.
Я закрыла глаза на секунду. Этого я и боялась, хоть это было и очевидно как белый день.
— Поехали в отдел, — отрезал Боков. — Тут всё ясно.
В машине воздух был плотным, наэлектризованным. Козырев сел за руль, Боков — рядом, я сзади. Несколько минут ехали молча.
— Ты, конечно, вовремя вернулась, — бросил Боков, не оборачиваясь. — Прямо к подарку.
— Если ты снова начнёшь... — я сжала пальцы.
Он усмехнулся.
— Я даже соскучился, знаешь. Без тебя как-то... — он сделал паузу. — Слишком легко и спокойно.
Я хмыкнула, но сердце сжалось. Внутри что-то дрогнуло — злость вперемешку с тем самым непрошеным теплом. В участке мы не задержались — протоколы, краткое совещание, и сразу в морг.
Там было холодно и пахло формалином. Родители уже ждали. Мать — бледная, сжимающая платок так, будто он был единственным, что держало её на ногах. Отец — каменный, с пустым взглядом. Когда каталку вывезли, женщина шагнула вперёд — и всё. Колени подкосились, крик сорвался на хрип.
— Это не она... — всхлипывала женщина. — Это не может быть она... Господи, Алина... доченька... — она билась в истерике, пытаясь дотянуться до тела.
Козырев мягко, но крепко взял её под локти.
— Пойдёмте, пожалуйста. Пойдёмте отсюда.
Он увёл её, отец пошёл следом, не оглядываясь. Я не выдержала. Горло сжало, глаза защипало.
— Извини, пойду подпишу протокол, опознали же... — тихо сказала я Бокову и вышла. Он догнал меня в коридоре.
— Соколовская, давай я подпишу рапорт и отправлю тебя в Петербург твой? — я застыла посреди коридора, не веря своим ушам.
— Что прости? — спросила я, слегка повернувшись к нему.
— Я хочу отстранить тебя от дела, не для тебя это, у тебя вон проблемы дома... ты не тянешь, блять... — Боков говорил почти виновато, но так уверенно, будто уже всё решил.
— Только попробуй, понял? Я знаю к чему ты клонишь и почему ты хочешь так сделать, иди к чёрту! — я с психом собиралась уходить, но он вскрикнул, заставляя меня остановиться.
— Бля, да послушай ты меня!
— Боков, прекрати, даже знать не хочу, о твоих сексистских наклонах! — он развернул меня к себе.
— Красота моя... ты мож до конца слушать будешь то, шо я говорю? — глаза загорелись, мои пальцы сжали не закуренную сигарету до хруста. — Ты дома должна сидеть, борщи варить, мужа с работы встречать, чтобы он тебя любил и ничего тяжёлого не давал. Тебе потом детей рожать, а ты тут ужасов этих насмотрелась... И как их воспитывать будешь с такой-то головой? Я мужик, я привык, а ты, блять? Думала вообще когда-нибудь про это?
Я резко вскинула голову, не сдержав раздражения:
— А тебе вообще какое дело, рожать мне или нет?! Не тебе детей рожать же буду! — голос дрожал, но я старалась держать ровный тон. — Мужчины у меня нет, хули ты тогда привязался?!
— Да потому шо я знаю, шо это такое, блять! — он задыхался, слова выходили рывками. — У меня Маруся была. Тоже такая была, работа, работа... Пошла, сука работать... Только потом я пять лет почти не мог смириться с её смертью. И до сих пор не могу! А любил её больше жизни и сука проебал всё! Мечтал, шо у нас сынишка будет... Ванькой назовём... Домечтался, блять!
Я замолчала. Сердце стучало глухо, тяжело. Не злость — понимание. Я опустила глаза, отвернувшись.
Боков выругался, отошёл к окну, закурил. Дым завис между нами. Он явно пожалел о том, что только что сказал мне.
— Жень, я не Маруся... и ты мне не муж. — сказала я и ушла, внутри сердце рвалось на куски.
Боков проматерился, коря себя. Молчание повисло плотным, вязким слоем. Работа ждала, а маньяк был где-то рядом.
Мы сидели в кабинете, перебирая всё, что накопилось по делу. Последнее убийство оставило такой холодок, что казалось, сердце сжалось от ужаса, сколько бы трупов мы не видели, всё равно неприятно каждый раз. Напряжение между мной и Боковым достигло пика — я старалась не смотреть на него, не разговаривать, а он, похоже, и сам не рвался к общению. Передо мной на столе была целая карта: фотографии жертв, личные дела, схемы маршрутов, отметки мест убийств. Отпечатки ботинок, найденные на двух последних местах, совпадали, но было странное ощущение, будто их подбросили специально, чтобы мы почувствовали иллюзию приближения к разгадке.
— Между местами убийств никакой связи: киоск, парк, квартира, и два разных леса. Вообще никакой связи. — я выдохнула, закуривая сигарету, пытаясь хоть как-то успокоить дрожь в руках.
— Это точно один и тот же человек, почерк тот же, но что случилось с последним убийством? Почему так агрессивно? — рассуждал вслух Козырев. Боков молчал, неподвижный, как камень, и я понимала, что зацепила его в коридоре морга.
— Его что-то разозлило. — я заметила, как оба мужчины одновременно подняли на меня головы. — Ну я предполагаю исходя из его психологического портрета, я тут набросала немного... Его либо вывела сама жертва, либо, чему я более склонна верить, его вывели мы и он хотел показать, что есть последствия, если игра идёт не по его правилам. Впрочем, исходя из психологического портрета, он любит, когда за его действиями наблюдают, когда мы реагируем.
— Долго думала? — наконец проговорил Боков. И, странно, мне стало чуть легче от его голоса.
— Жень, ну прекрати уже. — прервал его Валера, привычно пытаясь разрядить атмосферу.
— Это лишь предположение, но факт, что он считает себя выше всех, контролирует ситуацию. Не просто маньяк, а психологически тонкий манипулятор, — я сжала пальцы на карте, словно от этого легче было удерживать хаос в голове. — Каждая жертва — это тест. Мы видим результат, но причины и закономерности — только он знает. Ну не бывает так, не втираются обычные люди так быстро в доверие. — Боков на это фыркнул, сдвинув брови.
— Бывает ваще шо угодно, ну шо б ты знала. — я закатила глаза. Боков только цокнул и скривился.
— Так что же ты мне уже месяц мозги компостируешь? Раз так быстро можно начать доверять. — я сделала паузу, всматриваясь в фотографии. — Слова Алины подтверждают мою теорию, там буквально сплошь и рядом манипуляции были над бедной девушкой.
— Нехуй верить каждому слову, вы бабы это любите, на действия смотреть надо. — Боков съязвил, но голос его был ровным, почти холодным.
— Боже, Боков, какой же ты... — я решила промолчать. — Ладно, опросы дальнобойщиков нихрена не дали, видели, знали, снимали, а толку? — я уронила голову в руки, ощущая, как усталость и бессилие сдавливают грудь.
— Снова тупик. — Валера озвучил наши мысли, ровно и спокойно, без лишней эмоции.
— Я домой, всё равно толку никакого нет. — я встала, с трудом собирая себя в кулак. — Валер, отвезёшь пожалуйста?
— Да конечно, поехали, Жень, ты с нами? — Боков не отреагировал, глаза его были усталыми и напряжёнными.
Я подтолкнула Валеру в спину, и мы вышли из кабинета. Ещё долго внутри меня оставалось ощущение тревоги и неопределённости, а сзади тихо хрустнул сломанный карандаш в руке Бокова — звук, который я не услышала, но который словно обозначил, что за этим молчанием скрывается буря.
С того дня прошло уже три дня. Маньяк залёг на дно — ни новых убийств, ни зацепок, ни хоть какого-то движения по делу. Мы фактически топтались на месте, и это выводило из себя. Сегодня договорились устроить себе редкий выходной, но с условием, что обязательно должны быть на связи и приехать в случае необходимости.
Я лежала на кровати в позе звезды, в одной футболке, и уставилась в потолок. Квартира была убрана, еда приготовлена, вещи сушились на балконе. Внутри стояла странная пустота, которая давила сильнее, чем любой адреналин на месте преступления. Я посмотрела на календарь на стене: до моего дня рождения оставалось всего четыре дня.
Хочется домой, в Петербург. Хочется родителей рядом, их советов, их спокойного голоса, их умения разложить всё по полочкам. Сцены с жертвами не отпускали, их сходство со мной пугало до дрожи.
Размышления прервала резкая трель телефона. Хотела выкинуть трубку к чертям.
— Да, слушаю, — сказала я в трубку, но на том конце тишина. — Алло? — осторожно добавила я. И тут же вызов оборвался. Мурашки прошлись по спине, я опустила трубку с психом.
— Приколистов мне не хватает, — пробормотала я, но едва успела отойти от телефона, как он зазвонил снова. — Та блять... — я поднесла трубку к уху.
— Соколовская? Это Женя. — голос Бокова застыл в моём сознании, как будто время на секунду замерло.
— Узнала, куда ехать? — я была уверена, что он вызывает меня на работу.
— Ко мне домой. — лёгкое цоканье на том конце трубки.
— Очень остроумно, я поражаюсь, — ответила я, едва сдерживая улыбку. По голосу Бокова было слышно, что он тяжело вздохнул.
— Я серьёзно, тут дело такое... Шо из дома отказывается выходить и вечно скулит. Он начал так делать после встречи с тобой. Думаю, шо он за тобой скучает, — в голосе Бокова прозвучала удивительная мягкость, почти смешная для него.
Я не сдержалась и улыбнулась.
— Надо было с этого сразу начинать. Буду через двадцать минут.
Через обещанные двадцать минут я стояла под квартирой Бокова, ожидая, пока тот откроет дверь. Сердце билося ровно, но почему-то быстрее, чем обычно.
Дверь открылась, и передо мной появился сам Боков, слегка небрежный, домашний, в гражданке, собственно как и я, а он с этой его привычной железной выдержкой. И Шо, маленькая собачка, сразу же завиляла хвостом и прыгнул мне на ноги, лающий радостным, задорным голосом.
— Вот, ну наконец-то, очухался! — сказал Боков, отступая в сторону, чтобы я могла войти. — Шо явно скучал.
Я присела на корточки, глажу Шо по голове, он ластится, обнюхивает меня с ног до головы, и вся усталость последних дней словно исчезла.
— Ну вот, — усмехнулась я, — Шо, а я уже начинала думать, что это твой хозяин за мной соскучился, а тобой прикрывается. — сказала я с улыбкой, подшучивая над Боковым.
Боков ухмыльнулся, опираясь на дверной косяк, руки в карманах: Скучал... но не думай, шо я это признаю вслух. Прозвучало в его мыслях.
Мы вышли на улицу вместе с Шо. Он сразу ожил — скакал вокруг нас, подпрыгивал, тёрся о ноги, радостно тявкал, будто боялся упустить хоть секунду этой прогулки. Его хвост мелькал в воздухе, как маятник, полный счастья.
Боков шёл рядом, неторопливо, но я ловила на себе его взгляды — короткие, будто случайные, с той самой привычной смесью раздражения и заботы, которую он никогда не признавал вслух.
— Мне кажется, он любит меня больше, чем тебя, — рассмеялась я, не сводя глаз с Шо.
Боков фыркнул, прищурился:
— Не зазнавайся, птичка.
— Ага, — усмехнулась я. — Как же без гордости-то жить, Женя.
Он ухмыльнулся — так, будто я случайно задела что-то личное.
— Ой, а сама шо? Гордая пиздец, — буркнул он сквозь зубы, прикуривая сигарету.
— Да ладно тебе, — я пожала плечами. — Просто у Шо прекрасный вкус, а ты не можешь это признать.
Боков хмыкнул и шагнул ближе. Наши локти почти соприкоснулись — случайно.
— А это он в меня, — бросил он.
Я закатила глаза, но улыбка упрямо не сходила с лица.
— Ну что, маленький чертёнок, доволен прогулкой? — спросила я, наклоняясь и поглаживая Шо. Тот радостно вильнул хвостом и подпрыгнул, тянусь к моим рукам.
— Он всегда доволен, когда ты рядом, — пробурчал Боков. В голосе, несмотря на тон, проскальзывала ухмылка.
— Ага, а ты? Тоже доволен, что меня вызвал? — я выпрямилась, потянулась, наблюдая, как он курит. Почему-то именно сейчас в этом было что-то безумно красивое.
— А шо ты думала? — он наклонился к моему уху. Голос стал тише, почти шёпотом, но с той самой стальной ноткой. — Что я дам тебе скучать спокойно? Ни фига.
— Почему-то я не удивлена.
Шо вдруг дёрнул поводок, и я машинально отошла от Бокова. Он тут же подошёл, забрал поводок — и щенок сразу успокоился, словно понял: хозяин сильнее, сопротивляться бессмысленно.
— День рождения как праздновать будешь? — спросил он неожиданно.
Я остановилась.
— А откуда ты знаешь?
— Ну, у тебя в личном деле дата стоит. Пятое июля, шестьдесят девятый. Верно?
— Ты глянь... запомнил же, — я усмехнулась, потом замолчала. — Никак. Мне не с кем отмечать. И вообще... я не люблю этот праздник с детства.
— Странная ты, — ухмыльнулся Боков. — Обычно все женщины любят день рождения.
— Любят, когда есть люди, которые его ждут, — тихо сказала я. — А когда их нет — и праздновать нечего.
— А родители шо? — спросил он и сам не понял, как попал точно под дых.
— Они погибли четырнадцать лет назад. У меня остались только бабушка с дедушкой.
Лицо Бокова изменилось — резко, без маски.
— Соболезную, не знал.
Я кивнула.
— У меня тоже мать одна осталась... ну и этот четвероногий человек. — добавил он.
Вечер медленно опускался на улицу. Мы дошли до лавочки, Шо с разбега запрыгнул между нами и устроился, довольно вздохнув. Мы оба машинально гладили его, будто он был якорем, удерживающим нас в этом моменте.
Мне вдруг отчаянно захотелось говорить. И почему-то именно сейчас Женя казался тем, кто сможет услышать.
— Иногда мне так хочется, чтобы они были рядом... — тихо сказала я. — Хотя я знаю, что это невозможно.
Боков внимательно смотрел на меня. Где-то глубоко внутри у него росло уважение — тихое, тяжёлое. Она не сломалась, даже после всего.
— Какие они были? — спросил он, не отводя взгляда.
— С каждым годом я всё сильнее забываю... — призналась я. — Мама была очень красивая. Мудрая, спокойная, добрая до смешного. Женственная такая, нежная. Врачом работала. — Я перевела дыхание. — Папа был её полной противоположностью. Но любил её так, что я этого никогда не забуду. Он всегда держал слово, упрямый был, как сталь. Шутил много, сарказмом цеплял её постоянно, подкалывал... а потом обнимал сзади — и она прощала ему всё. — Я замолчала, сдерживая слёзы. Шо прижался ко мне, будто чувствуя.
— Он военный был. Старше её на семь лет. Бабушка говорила, что когда он её встретил — пропал. Никого больше не видел. — Я сглотнула. — Они в аварию попали... Я подслушала разговор милиции с бабушкой. Сказали, что отец погиб на пару минут позже. Он понял, что мама умерла... и плакал. Вытирал ей кровь до последнего вздоха.
Я подняла голову вверх, заставляя слёзы остаться внутри.
— Бабушка всегда говорила, что у меня будет такая же любовь. На меньшее даже размениваться нельзя.
Боков молчал. Смотрел на меня долго, внимательно, будто собирая пазл.
— Ты похожа на них, — наконец сказал он. — Все качества, которые ты пересилила... я вижу в тебе.
Я ухмыльнулась. Он неловко, по-своему, но пытался поддержать. Мы ещё немного посидели в тишине. Шо сопел, прижавшись боком к Бокову, тёплый и доверчивый. Женя машинально чесал его за ухом, глядя в одну точку. Дым от Боковской сигареты поднимался лениво, растворяясь в сумерках. Я чувствовала: он что-то держит в себе, и это «что-то» тяжёлое, давнее, неразговоренное. Я повернулась к нему первой.
— Жень... — голос прозвучал тише, чем я ожидала. — Можно спросить?
Он коротко кивнул, не глядя.
— Спрашивай.
Я замялась на секунду — редкость для меня.
— Ты в морге... ну тогда, в коридоре... Ты говорил про Марусю. Про жену. — Я вдохнула глубже. — Если не хочешь — не рассказывай. Я пойму.
Он усмехнулся криво, без веселья.
— Да шо уж тут... — затушил сигарету о край урны, будто слишком резко. — Всё равно ж крутится внутри, как гвоздь в башке.
Он откинулся на спинку лавки, уставился в тёмное небо.
— Маруся... — выдохнул. — Она была... — замолчал, выругался шёпотом. — Бля, сложно это.
Я не перебивала. Просто ждала.
— Она была светлая, понимаешь? — наконец продолжил он, слова выходили рублено. — Не дура, не истеричка, не... — махнул рукой. — Спокойная. Всегда знала, как меня заткнуть, когда я заводился. Подойдёт, руку положит — и всё, пиздец, я уже не зверь.
Он усмехнулся, но в глазах мелькнула боль.
— Я ж тогда думал, шо мир под меня прогнётся. Работа — на первом месте, всё остальное потом. «Ещё успеем», «потом съездим», «потом поживём». — Он сплюнул в сторону. — А потом она пошла работать. Сказала: «Я не могу дома сидеть, Жень. Мне душно». А я... я не удержал.
Я заметила, как у него дрогнули пальцы.
— Рака у неё был. Гортань. Сука такая. — он поднял глаза на небо, прищурился. — Сначала охрипла. Потом голос начал пропадать. Я ж, блять, умный — «простуда», «перенапряглась». К врачам она не любила ходить. А я... — он стиснул зубы. — Я проебал момент.
Я почувствовала, как внутри у меня всё сжалось.
— Когда поняли — уже поздно было, — продолжил он, голос стал глухим. — Метастазы. Операции, химия, больницы. Я её таскал по всем врачам, деньги любые находил, договаривался, угрожал, умолял. — Он усмехнулся безрадостно. — Думал, если я сильно захочу — она выживет. — Он резко повернулся ко мне. — А она сидит, блять, без голоса почти, пишет мне на бумажке: «Жень, не сходи с ума». Представляешь? Мне — не сходи с ума.
Он замолчал. Пальцы дрожали, хоть он и пытался это скрыть, сжимая сигарету.
— В последний месяц она уже не говорила совсем. Только смотрела. А я всё равно с ней разговаривал. Про работу, про то как мы уедем с ней куда-то, про то, какой дом мы купим. Как будто, если я буду говорить — она останется.
Я слушала, не перебивая, почти не дыша.
— Она умерла у меня на руках, — сказал он тише. — Просто... выдохнула. И всё. А я стою и понимаю, шо сделал всё, что мог. И одновременно — нихуя не сделал.
Он усмехнулся, но глаза были мокрые.
— Знаешь, шо самое хуёвое? — продолжил он. — Мне все говорят: «Ты боролся». А я каждый день думаю: а вдруг не так? А вдруг раньше? А вдруг если б я настоял, заставил, привёл за руку? — Он стукнул кулаком по лавке. — Я ж мужик, я должен был её спасти.
Я медленно повернулась к нему.
— Жень... — сказала я твёрдо. — Ты не бог.
Он дёрнулся, будто я ударила.
— А должен был быть, — огрызнулся он. — Для неё.
— Нет, — спокойно ответила я. — Ты должен был быть рядом. И ты был, до конца. Ты не выбирал эту болезнь и она — тоже.
Он отвернулся, тяжело дыша.
— Ты не мог её спасти, — продолжила я мягко, но твёрдо. — И она это знала. Люди, которые любят, не живут с мыслью «если я умру — он виноват». Они живут с мыслью, что счастье именно тут и сейчас.
Боков молчал.
— Ты знаешь, — продолжила я мягче, — люди, которые умирают от таких болезней, часто больше всего боятся не смерти. А того, что любимый человек будет винить себя. Ты правда думаешь, Маруся хотела бы, чтобы ты жил с этим грузом?
Он долго молчал. Шо ткнулся ему носом в ладонь, и Женя сжал пальцы, будто за что-то цепляясь.
— Она... — голос сорвался. — Она всегда говорила, шо я слишком жесток к себе.
— Вот, — кивнула я. — Даже сейчас ты продолжаешь быть с ней в диалоге. Только почему-то слышишь лишь обвинение, а не то, что она тебе говорила всю жизнь.
Он медленно выдохнул. Плечи чуть опустились — едва заметно, но я это увидела.
— Ты имеешь право жить дальше, Жень, — сказала я тихо. — Не потому что забыл. А потому что любил её по-настоящему.
Он резко вдохнул, будто ему не хватило воздуха.
— Ты, блять, умная слишком, — буркнул. — Аж бесит.
Я слабо улыбнулась.
— Профессиональная деформация.
Он хмыкнул, но потом снова посерьёзнел.
— А шо мне теперь с этим делать, а? — голос стал глухим. — Я ж её... — он запнулся. — Я ж до сих пор с ней разговариваю иногда. Как идиот.
— Это не идиотизм, — ответила я сразу. — Это связь. Она не обрывается смертью. Но ты застрял в точке боли, Жень. Ты всё ещё живёшь так, будто обязан за неё расплачиваться.
Он долго молчал. Шо заворочался, ткнулся носом ему в ладонь. Боков машинально погладил его, и в этом жесте было столько нежности, что у меня перехватило горло.
— А если я отпущу... — тихо сказал он. — Это не будет предательством?
Я посмотрела прямо на него.
— Предательство — это жить наполовину, когда тебя любили целиком. Она бы не хотела, чтобы ты закапывал себя, Жень. Ни одна женщина, которую любили по-настоящему, этого не хочет.
Он закрыл глаза. Лицо на секунду перекосилось — будто что-то внутри наконец треснуло.
— Сука... — выдохнул он. — Как же ты... — махнул рукой. — Ладно.
Он открыл глаза и посмотрел на меня — уже иначе. Словно внутри у него стало лучше.
— Полегчало, — признался неожиданно. — Чуть-чуть. Но, блять, полегчало.
— Иногда этого достаточно, чтобы идти дальше. Я не знала твою жену, но уверена, она хотела бы чтобы ты шёл дальше и был счастлив. Подумай над этим.
— Спасибо, Кать.
Я чуть улыбнулась.
— Обращайся. Психолог в отпуске, но иногда работает бесплатно.
Он фыркнул, почти по-доброму.
— Ты, Соколовская... — покачал головой. — Опасная женщина.
— Знаю, — ответила я спокойно.
Шо радостно тявкнул, будто подтверждая.
— Ладно, пора мне, пока совсем не стемнело, — сказала я, вставая и прикуривая сигарету. Дым лёгким облаком повис между нами.
— Пошли, проведу, — Боков поднялся следом почти автоматически.
— Я на машине, Жень. Не стоит, — я качнула головой. — Хочу побыть одна. До завтра.
Я подняла руку в неловком прощальном жесте — не махнула, а будто просто обозначила границу.
Шо тут же недовольно заскулил, потянул поводок. Я подошла, опустилась на корточки, чтобы быть с ним на одном уровне. Пальцы сами нашли тёплую шерсть за ушами — он замер, прикрыв глаза.
— Шо... — тихо сказала я. — Ты мне поможешь, а? Не давай своему хозяину больше грустить. Ладно?
Он тихо тявкнул, коротко, почти серьёзно, будто понял.
— Вот и договорились, — я улыбнулась краешком губ. — Пока, мой мальчик.
Я выпрямилась и пошла к машине, не оборачиваясь. Не заметила — или не позволила себе заметить — как Боков всё это время стоял, не двигаясь, и провожал меня взглядом. До самого конца дорожки. До того момента, как я открыла дверцу.
Что-то внутри него в этот миг сдвинулось. Не резко — глубоко. Как если бы долго стоявшая на месте вещь вдруг дала трещину. Он сам этого не осознал. Пока.
Я доехала быстро. Заглушила двигатель, вышла, щёлкнула сигнализацией. Вечер был тёплый, но по спине вдруг прошёл холодок.
Ощущение было странным — будто кто-то смотрит. Не открыто, а так скользко, липко. Я обернулась резко. Никого. Подъезд, фонарь, пустая лавочка и полная тишина.
— Показалось, — пробормотала я, сама себе не веря.
Но это чувство не ушло. Оно шло за мной — по ступенькам, в лифте, в тёмном зеркале кабины. Будто воздух стал плотнее. Я закрыла за собой дверь квартиры и только тогда позволила себе выдохнуть. Но даже здесь, в тишине...
Мне казалось — я не одна.