2 глава
Ночь давила на Москву мокрым асфальтом, мигающими огнями и сиренами. Машина Бокова скользила по улицам, словно сама пыталась уйти от мыслей, что навалились на её водителя. Рука на руле дрожала от усталости, другая сжимала сигарету.
— Адрес? — коротко спросил Боков.
— Северо-восток, панелька. Девушка, двадцать четыре года, — Козырев сухо назвал детали с заднего сиденья.
Боков фыркнул:
— Ну конечно. А шо ж ещё.
Соколовская смотрела в окно. Огни размазывались, как мазки по грязному стеклу. В голове уже выстраивалась цепочка: возраст, типаж, район, время.
— Кто нашёл? — спокойно спросила я.
— Соседка снизу, сказала её начало заливать. Вызвали ЖЭК, вскрыли дверь и нашли её.
— Красиво, — сухо бросила я.
Боков криво усмехнулся.
— Ублюдок, прям художник, блять.
Машина резко остановилась у подъезда. Двор забит мигалками, лентами, курящими ментами. Ночь пахнет дождём, бензином и тревогой. Подъезд — старый, облупленный. Лифт не работает, поднимаемся пешком на третий этаж. Там уже следственная группа.
— Парни! — кивок старшему оперу. — Докладывайте.
— Всё как обычно, — херово. — Без следов взлома, дверь открыла сама. — отвечает молодой парень в перчатках.
— Сама, блять... Они у него все сами, — пробормотал Боков.
В квартире душно, запах сладковато-металлический, свет режет глаза. Никаких признаков чужих людей, тут чётко жила одинокая девушка. Тело лежит на кровати, каштановые волосы разложены по подушке. Явные следы удушья на шее. Глаза закрыты, на бедре ножом вырезано слово: «МОЯ». Меня передёргивает от одной мысли, но я пока оставляю её при себе.
— Самое интересное, что он специально открыл кран в ванной чтобы мы её нашли. Хочет чтобы видели, что мы делаем, сукин сын.
— Катя, да тебе премию за такие выводы надо дать. Может она мыться собиралась, не думала? — вставил Боков. Я решила промолчать, сил не было.
Козырев внимательно осматривал помещение. Соколовская медленно выдыхает:
— Почерк тот же.
— Один в один, — кивает судмедэксперт.
Боков резко оборачивается:
— Шо там по сопротивлению?
— Минимальное, практически нет, — спокойно ответил парень.
— Блять... — он отходит к окну, трет лицо. — Они шо, сами к нему ложатся?
Катя делает шаг ближе, спокойно:
— Нет, он их готовит. Контролирует, он делает так, что сопротивление бессмысленно. Они уже его. Когда режет слово на теле — он закрепляет результат. Как метка на своей вещи.
Козырев поднимает бровь:
— Объясни.
— Заявляет для нас право собственности, — говорю я. — После смерти. Ну и удовлетворяет своё эго, в целом нет ничего удивительного, что они не сопротивляются, прискорбно признавать, но женщинами очень легко манипулировать... Уж очень много таких, которые мужчинам верят безоговорочно.
Боков сжимает зубы:
— Ты щас шо, думаешь, скоро будет ещё?
Я киваю:
— Да. И скорее всего скоро.
В комнате снова гробовая тишина.
Следом — допрос соседки. Женщина дрожит, путается в словах. Боков давит привычным грубым голосом:
— Вы слышали шо-то? Может крики?
— Я... я не... — она замолкает.
Я тихо вмешиваюсь:
— Скажите, пожалуйста, что вы видели? Даже если это кажется мелочью, каждая деталь важна.
Женщина сжимает руки, выдыхает, начинает рассказывать про резкий звук утром, про то, как дверь заскрипела, говорит криков не было никаких, да и что девушка была спокойная, жила одна, Катя фиксирует каждое слово. Боков нервно швыряет взгляд на неё, потом на Козырева, будто проверяет, помнят ли кто-то что он вообще тут.
— Хорошо, — говорит Катя, — этого хватит, спасибо вам большое, вдруг что-то вспомните, позвоните пожалуйста, номер вам оставят.
Боков выдаёт колкий комментарий:
— Молодец, «Шерлок Холмс», всю правду вытаскивает, а я тут так, идиот, для галочки.
— А вы бы спокойно послушали, — киваю я, — тогда бы и кричать не пришлось.
Он оборачивается к Козыреву, глаза сверкают раздражением:
— Слыш, Козырев, у нас тут следователь вместо меня работать начинает, первый раз такое, удивительно да?
Козырев только усмехается:
— Лишь бы был результат, Женя.
Мы вернулись на место преступления. Я медленно хожу по комнате. Смотрю на положение тела, на мелкие следы на ковре, на край одеяла, которое сдвинуто неестественно. Мы уже собирались выходить, когда я вдруг остановилась у комода возле кровати.
— Подождите.
Боков раздражённо обернулся:
— Шо ещё?
Я медленно присела, выдвинула нижний ящик. Пусто. Второй — тоже. А вот на третьем внимание зацепилось за мелочь, которую легко было не заметить: ящик был закрыт, но не до конца, словно его задвинули в спешке. Я потянула.
Внутри — аккуратно сложенное женское бельё, а среди него — чужой предмет, кинутый сверху. Я взяла его двумя пальцами, через перчатки.
— Презервативы, — сказала я спокойно. — Не использованные, но вскрытые, пары штук не хватает. Марка редкая, у нас почти не встречается, в обычных аптеках не продаётся. Боков замер.
— Ну и шо? — буркнул он, но подошёл ближе.
— Срок годности свежий. Значит, привезли недавно. — Я подняла глаза. — Он готовился. Не действовал импульсивно.
Козырев нахмурился:
— И что это нам даёт?
Катя выдохнула:
— Такие продают либо в закрытых кооперативах, либо через частных фарцовщиков. — Я посмотрела на Бокова. — Нужно узнать где такими торгуют.
Боков медленно провёл по короткостриженной голове, взгляд стал тяжёлым, рабочим.
— Значит, не бедный, — пробормотал Валера. — И не случайный долбоёб.
Боков снова посмотрел на Катю.
— Ну ты, блять... — он хмыкнул, но без злобы. — Понимаешь же, шо нихуя это не значит? Их могла купить и она, зачем ваще покупать гандоны, если он сам блять, гандон? И это не состыковочка получается, он их не использует, в каждой девушке сперма внутри. — Боков отвёл взгляд, закурил. — Не радуйся раньше времени, — буркнул он.
— Чтобы вы знали, обычно женщины не покупают презервативы, особенно если живут одни и не имеют молодого человека, ещё и такие дорогие. Смысл ей от них? — я психанула и вышла с квартиры, по пути попросив группу осмотреть предмет на отпечатки.
Я спустилась на улицу после того, как Боков снова устроил свой парад сексизма в квартире. Ночной воздух Москвы был липким и душным, но это хоть немного вытягивало из головы усталость и напряжение. В руке сигарета, пальцы дрожат, каждая клетка трясётся от усталости и ярости одновременно. Не каждый день видишь такое... и ещё реальность усугубляется тем, что Боков — рядом, и вместо того чтобы хоть немного смягчить атмосферу, он будто намеренно подливает масла в огонь. Дела в квартире закончились — смысла оставаться не было, а напряжение, словно ток, дергало все мышцы. Всю пробивает от усталости и от того, что видела только что: труп, ужас, и Боков с его привычной манерой всё комментировать.
— Шо, в себя прийти не можешь? — его голос за спиной заставил меня дернуться.
Я ощущала его взгляд, прожигающий насквозь. Рядом с ним воздух будто плотнее, он занимает слишком много места для этого пространства и для наших взаимоотношений.
— Нет, я думаю, — отрезала я, пытаясь держать дистанцию.
— Девочка моя Питерская, — Боков вдохнул сигаретный дым, и голос стал мягче, почти завлекающе, — тут одними твоими мыслями сыт не будешь, а улик ноль, по презервативу искать, вообще бред полный.
Я цокнула, раздражение переливалось в каждое движение. Он не понимает, что выводит меня из себя, а я не могу позволить себе показать это слишком явно.
— Евгений Афанасьевич, знаете что? — я остановилась на полуслове, тяжело выдыхая дым. Голова трещит, а напряжение зашкаливает после нескольких суток без сна. Хочется напиться, провалиться в пустоту или просто отдать себя этому хаосу. — Проверьте, а потом уже расскажите, что бред, а что нет.
Боков замер. В его взгляде читается нечто странное — смесь раздражения и чего-то, что он сам не в силах назвать. Он явно не привык, чтобы кто-то так прямо ему отвечал. Вроде бы он мог бы убить её взглядом, а вроде... что-то тормозит, что-то цепляет.
— Ха, — скомкал он воздух между губ, закуривая ещё одну сигарету. — Не каждый день встречаешь женщину, которая не прогибается. И не просто так, а с умом.
Я не двинулась с места, просто держала сигарету и молчала. Слова бились о голову как волны, но я знала одно: если сейчас я расслаблюсь, всё разрушится.
— И шо дальше? — спросил он, наконец, голос стал немного ровнее, но не потерял этой привычной угрозы. — Твоя улика может шо-то дать, может нет. Но если не пробовать, мы так и будем ходить по кругу.
Я глянула на него, держа взгляд прямо, без страха.
— Значит, будем пробовать. — сказала я, выдыхая дым сигареты.
Боков замер, пальцы сжимали сигарету сильнее, чем нужно, и дрожь проходила через всё тело. Он стоял спиной к свету, и тень на лице делала его взгляд ещё более суровым. Внутри что-то металось: раздражение, непонимание... и странное, непривычное ощущение, что эта женщина выводит его из равновесия сильнее любого случая, который ему приходилось расследовать.
Он думал о Добровольской — той, которая дула губы, тряслась и больше смотрела на эмоции, чем на факты. Та хоть и была следователем, но думала не головой, а страхом и комплексами. А Соколовская — другая. Она стояла здесь, посреди ночи, после трупа, курила крепкие сигареты и терла уставшие глаза, и это не просто раздражало — это заводило его, заставляло сердце биться быстрее.
Женя понимал, что по всем законам здравого смысла, этой женщины здесь быть не должно. Не в этом деле, не в этом городе, не посреди этого кошмара. Таких надо беречь, любить, носить на руках, как он носил Марусю... а она — не такая. Она была другой, слишком крепкой, слишком самостоятельной, слишком дерзкой. И это выводило его из себя.
— Знаешь, шо мне интересно? — вдруг вырвалось у него, и голос дрожал сильнее, чем от усталости, — а ты собственно почему в ментовку пошла? С твоим личиком, с твоими глазками... тебе бы дома сидеть, да мужу глаз радовать, а не с трупами возиться.
Я опешила, не сразу понимая, касается ли это меня лично.
— Евгений Афанасьевич, вы лезете не в своё дело, — сказала я ровно, но слышала собственное сердцебиение. — Отчитываться перед вами я не обязана.
— У тебя мужик есть вообще? — Боков шагнул ближе, тон напряжённый, почти болезненный. — Если есть, почему этот кретин позволяет тебе тут возиться? Это ж каким дибилом надо быть...
Я сжала сигарету, голос дрогнул, но сдержанно:
— Повторюсь, вас это не касается.
— Говоришь так, будто я какая-то мразь, — процедил он сквозь зубы.
— А разве не так? — холодно ответила я, ощущая, как внутри включается ледяная сталь.
— Нет, красота ты моя, блять, не так, — вздохнул он, и впервые за ночь его голос стал чуть мягче, но всё ещё наполнен яростью и болью.
— Так вот пусть ваше поведение доказывает, что это не так, — я оперлась спиной о стену подъезда. — А то я успела увидеть только следователя-сексиста, который при первой же возможности выпрет меня из прокуратуры к чертям собачьим.
Он резко выдохнул, словно выталкивая слова наружу всей грудью:
— Сука, хорош мне выкать уже, Валера тебя на пятнашку старше, ты с ним, какого хера на «ты». Слух режет, твоё выканье, мне блять, не намного больше чем тебе. — он выкинул сигарету и ушёл, а я так и осталась стоять там, пока с квартиры не спустился Козырев.
— Всё нормально, Кать? — спросил он, а я тяжело выдохнула, утвердительно кивнув.
Не помню, как доехала домой и попала в квартиру. Всё происходило на автопилоте: проснулась, оделась, позавтракала, привела себя в порядок, потом — привычный маршрут до работы. На улице был утренний шум Москвы, но мне казалось, что я плыву сквозь него, словно в дымке. В голове крутились фотографии, записи, детали дела — всё смешалось в один поток, требующий концентрации и внимания. В прокуратуре уже был Валера. Бокова на месте не было, что сразу сказало мне многое.
— Доброе утро, — поздоровалась я с ним, — а этот где?
— Доброе, — кивнул он. — Он задержится. Это... нормально, так будет некоторый период.
Я нахмурилась.
— Что значит «нормально»?
— Скоро годовщина смерти его жены, — пояснил Валера, не скрывая лёгкой жалости. — Он всегда себя так ведёт в этот период. Не обращай внимания.
Я кивнула, ощутив странное, почти болезненное сочетание сочувствия и раздражения. Потерять жену до тридцати — это жестоко.
— Есть какая-то работа для меня? — спросила я, стараясь держать голос ровным.
— Я поеду за родственниками последней девушки, — сказал он. — Она не местная, нужно привезти родителей на опознание.
— А есть её дело? Что известно о ней?
— Да, возьми папку, — кивнул Валера в сторону стола. —Смотри, может быть полезно.
— Я могу забрать? Думаю поехать опросить подруг, кого-то на работе, может узнаю что-то.
— Да конечно, забирай, это может быть полезно. Кстати... — мужчина кинул мне в руки связку ключей от машины.
— Служебную тебе выдали пока ты тут, водить умеешь же?
— Конечно, — спокойно ответила я. — Тогда всё.
Я вышла, ощущая свежий утренний воздух, который казался таким же холодным и отчуждённым, как и атмосфера в прокуратуре. Каждая улица, каждый дом — потенциальный источник информации. В голове крутились лица, имена, маршруты, связи. Все эти детали нужно было собрать, сложить, чтобы получить картину.
В голове всплыл образ Бокова — его раздражение, его взгляд, когда он стоял в квартире и наблюдал за мной. Он бы, наверное, раскритиковал, посчитал это глупой тратой времени.
Закрыв папку, я подхожу к машине, планируя маршрут к следующей встрече — нужно опросить коллег и знакомых жертвы. Каждая минута на счету, пока воспоминания свежи, а улики не остались незамеченными. Сажусь за руль, включаю двигатель. Внутри щёлкнуло что-то вроде предчувствия: сегодня дело может сдвинуться с мертвой точки.
Я припарковалась у участка, заглушила мотор и просто уронила голову на руль. Тело трясло от усталости, но внутри бурлило ещё что-то — смесь злости, бессилия и пустоты. На работе ничего особенного не замечали, а подруг у девушки фактически не было, или они были настолько эфемерны, что никто о них ничего не знал. Я поднялась наверх, открыла дверь кабинета — и столкнулась с двумя парами глаз: Бокова и Козырева. Я влетела внутрь с психом, тяжело волоча ноги, кинула папку на стол и села, сбросив каблуки и закинув ноги. Закурила.
Боков смотрел. Слишком внимательно. Его взгляд прожигал, цеплял, раздражал. И это раздражение смешивалось с чем-то странным — удивлением. Почему именно эта девушка может так безразлично сидеть здесь, среди ужасов, трясясь и куря, будто весь мир принадлежит ей? В голове Женя метался: она не похожа на ту же Добровольскую, которая дула губы и ждала одобрения, она не играет роли, не боится, не трепещет. Её не нужно беречь. Её нельзя удержать в руках. И это сводило его с ума.
— Тебе может кофе? — осторожно спросил Валера, видя, как я выгляжу.
— Если не сложно. Два сахара.
Он кивнул и пошёл к кипятильнику.
— Я так понимаю, у тебя тоже нихера? Потому шо твоя теория с гандонами тоже толку никакого не дала. — бросил Боков.
Я лишь молча кивнула. Сил спорить не было. Третьи сутки без сна, почти без еды — тело жило на упрямстве.
— Коллеги ничего особенного не замечали, — сказала я, глядя в потолок. — Обычная девушка. Подруг нет, отношений нет. По крайней мере, никто ничего не знает. Только зря весь день бегала...
— А ты ещё длиннее шпильки напяль, — хмыкнул Боков. — Вообще бегать будешь, шо собака служебная.
Я тяжело выдохнула.
— Ну вы же говорили, что меня на руках носить надо, — отозвалась я с сарказмом. — Жду принца.
Валера поставил передо мной кружку с кофе. Я улыбнулась устало.
— Спасибо, Валер.
Боков цокнул языком, но мысли у него бурлили. «Она вообще не такая, как должна быть. Ни страха, ни слабости. Ни жалости к себе. Сидит тут, как будто это её дом. Курит, дерзит, ноги свои длинные закид... сука. И что, черт возьми, с этим делать? Почему это выводит меня из себя так, будто она знает всё обо мне? Она не Маруся, она не требует заботы — и это дико раздражает. Почему она вызывает во мне... что за чувство?»
— Смотри, красота, а то у Валеры сначала кофе, потом водка, потом ебля, а потом ты, Катюша, с ума сойдёшь. Мы это уже проходили, правда, Валер? — бросил он, словно пытаясь хоть чем-то зацепить.
Валера неловко отвёл взгляд.
— Да? — я приподняла бровь. — А я слышала, что это ты Добровольскую довёл своими сексистскими приколами.
Боков мгновенно заметил переход на «ты». «Вот, думал, щас начнётся вой... а нет. Она не боится, не трепещет, она блять, дерзит. Черт, почему мне это нравится?»
— Она просто бестолковая была, — пробормотал он. — Не место женщине в прокуратуре.
Я потушила сигарету, залпом допила кофе. Домой, в душ и спать. Хочется забыться, уйти, не видеть никого.
— Да-да, — сказала я, поднимаясь. — Я слышала эту байку. Можешь не повторяться. Тебе бы кого выебать — может, подобреешь.
Я взяла сумку и направилась к двери.
— Шо ты сказала?! — Боков вскочил так резко, что стул скрипнул. — А ну стоять, Соколовская, ахуела шо ли?!
Он шагнул вперёд, но не решился перекрыть мне путь полностью. Внутри буря: злость на дерзость, страх, что эта девчонка перевернёт всё, и странная, почти болезненная, удивительная заворожённость. «Что за черт? Почему меня трясёт? Почему она вызывает дикое желание и раздражение одновременно?»
Я молча хлопнула дверью. Боков остался стоять, сжатый, потерянный, с сигаретой между пальцев. В его голове всё крутилось: «Это не Маруся... и не Добровольская... и всё равно каким-то чертовым образом уже изменила мои правила игры».
Он глубоко затянулся сигаретой, глаза сузились до щёлочек. Похоже, в этой ссоре, в этих словах и взглядах скрывалось что-то большее, чем просто раздражение. Что-то, чего сам он ещё не понимал до конца. Валера лишь молча наблюдал, чувствовал он, что эта девушка способна перевернуть Бокову жизнь.
Я приехала в квартиру и сразу же пошла в душ, позволяя горячей воде смыть с себя усталость, тревогу и остатки этого дня. После душа переоделась в что-то удобное, словно это помогло бы скрыть усталость и напряжение. Села на кухне и, из последних сил, приготовила еду на несколько дней вперёд, хотя есть совершенно не хотелось.
Каждый раз, когда я резала овощи, перемешивала кашу, клала всё по контейнерам, мне хотелось просто расслабиться, хоть на минуту выдохнуть. Признать было тяжело: иногда не хватало того самого мужского плеча рядом, чтобы опереться, чтобы кто-то просто сказал: «Всё будет нормально».
Прошлые отношения... они были всего одни за мои двадцать четыре года, короткие и непрочные, та и я отношений почти не искала. Мы учились вместе на следователей. Тот парень был очень хорошим, по крайней мере я так думала. В итоге, я нашла его в нашей постели с другой, очень иронично. С тех пор, я его не видела и не желала знать его. Меня всегда интересовала учёба, работа, дело, а не парни. Но черт, иногда эта пустота давила на меня, и казалось, что голова вот-вот лопнет от мыслей, которые я сама себе подбрасывала.
С этими мыслями я тихо уснула, надеясь, что этот кошмар скоро закончится. Надеясь, что завтра будет легче, что трупы, допросы и взгляды Бокова останутся где-то за дверью, и мне удастся хоть на несколько часов побыть просто Катей.
Утро ворвалось в квартиру резким, настойчивым звоном телефона — таким, от которого подскакиваешь ещё до того, как понимаешь, где ты и кто ты. Катя нащупала трубку вслепую, щурясь от серого света за окном.
— Алло...
— Катенька, внученька, — голос бабушки дрожал, надломленный, — я тебе вчера весь вечер звонила, ты трубку не брала... Я так переживала.
Я медленно села на диван, проводя ладонью по лицу. Голова была тяжёлая, будто внутри всю ночь перекатывали камни.
— Бабуль, прости. Я весь день на работе была, совсем безвылазно. Там... — я замялась, — там завал.
— Я понимаю, понимаю... Просто перепугалась... работа то у тебя опасная...
— Ба, ты пожалуйста, запиши сейчас мой рабочий номер. Вдруг что — туда звони, там-то уж точно кто-нибудь ответит. — Катя постаралась, чтобы голос звучал ровно.
— Конечно. Сейчас напишу.
— Не волнуйся только, хорошо?
— Хорошо, девочка моя...
Разговор закончился, а ощущение тревоги почему-то никуда не ушло. Оно, наоборот, плотнее улеглось где-то под рёбрами.
На работе было непривычно пусто. Кабинет встретил тишиной и запахом бумаги. Я повесила пальто, села за стол и почти машинально принялась за отчёты: строки, формулировки, даты — всё сливалось в одно длинное, вязкое полотно. Рука писала, голова работала, но мысли то и дело ускользали куда-то в сторону.
К вечеру дверь распахнулась резко, без стука. Вошли Боков и Козырев. От обоих тянуло напряжением, как от натянутого провода. Женя был особенно взвинчен — это чувствовалось сразу.
— Вы чего взвинченные такие? — я подняла глаза от бумаг.
Боков не ответил. Молча прошёл к столу, закурил, достал из ящика бутылку водки, налил себе полную рюмку и выпил залпом, даже не поморщившись. Я поняла, что с Боковым говорить бесполезно и перевела взгляд на Валеру — тот только устало выдохнул.
— Начальство рвёт и мечет, — сказал он тихо. — Нас там просто драли по самое не хочу.
Я сглотнула. Ожидаемо — и всё равно больно. Почти два месяца — и ноль. Я закрыла лицо рукой, прижала пальцы к переносице.
— Вот же блядство с этим маньяком... — пробормотала я. — А меня почему не взяли?
— А ты шо, пиздюлей давно не получала? — наконец подал голос Боков. — Могу организовать.
— Очень остроумно, Евгений Афанасьевич, — я закатила глаза.
— Красота, глазки в другом месте закатывать будешь.
Я уже набрала воздух, чтобы ответить, но в этот момент зазвонил телефон. Звук разрезал тишину, и все разговоры оборвались. Я медленно протянула руку — сердце неприятно дёрнулось. Я подняла трубку.
— Соколовская, слушаю.
— Катерина Сергеевна, у нас труп. Кажется, опять ваш маньяк.
Внутри всё сжалось. Сука... почему так быстро?
— Диктуй адрес.
— Лес, 15 километр Ленинского шоссе. Подъезжайте, я вас тут встречу.
— Поняла.
Я положила трубку и спрятала лицо в ладонях. Ощущение было такое, будто меня резко выдернули из короткой иллюзии спокойствия и швырнули обратно в реальность. Козырев и Боков сверлили меня взглядами.
— Бля, ну шо там? Не томи, — не выдержал Боков.
— Блять, а вы, Евгений, про пиздюли прям предугадали. У нас опять труп, поехали.
Я схватила сумку и встала. Мужчины, матерясь себе под нос, двинулись следом. Через три минуты мы уже сидели в машине. Я — за рулём. Валера устроился сзади. Боков — на пассажирском сиденье. Как только я завела двигатель, Боков повернулся ко мне.
— Может, я за руль сяду? А то шо-то я опасаюсь за жизнь свою.
— Спасибо, я справлюсь. – Я непроизвольно закатила глаза.
— Ты глазки опять не закатывай, у нас в Ростове знаешь как говорят? За рулём пизда — это не езда. Это не предложение, а приказ. Поездил уже с одной...
— А я, — перебила я, — вашим приказам формально не подчиняюсь. И вообще, Евгений Афанасьевич, вы мне не доверяете?
— А чё б я доверял? Я с тобой даже не пил и слава Богу. И блять, хорош мне «выкать», раздражает. Всё, давай, не ёрничай, я поведу. – Он отстегнул ремень и потянулся к ручке двери.
— Так. Сидеть. Пристегнулся, закрыл рот и не еби мне мозги, — меня окончательно вывело его поведение. — Сексист хренов...
Я резко, но уверенно надавила на газ. Машина тронулась. Боков уставился в окно, сжав челюсть. Валера с заднего сиденья молча наблюдал, как за стеклом стремительно меняются огни и тени. И где-то впереди, после этой дорогой, уже ждал лес. И то, что снова не давало нам выдохнуть.