10
София начала приходить в себя. В ней проснулась та внутренняя сила, которая помогала ей годами тянуть на себе больную мать и терпеть выходки брата. Она не собиралась быть просто тенью в доме Асафа. Несмотря на любовь и благодарность, её карие глаза снова стали острыми, а в движениях появилась былая грация и достоинство.
К вечеру Асаф распорядился накрыть стол в малой столовой. Он ожидал увидеть всё ту же поникшую девушку, но София удивила его. Она спустилась к ужину в одном из платьев, которые он приказал купить: темно-синем, строгого кроя, которое подчеркивало её стать. Её длинные волосы были уложены в аккуратную косу, а взгляд был прямым.
— Ты выглядишь... иначе, — заметил Асаф, отодвигая для неё стул.
— Я не могу вечно оплакивать пепел, Асаф, — спокойно ответила она, садясь за стол. — Маму не вернуть, а Адаму нужна сильная сестра, а не развалина.
Расскажи, как прошла встреча в больнице? Ты выглядишь слишком довольным для человека, который просто навестил больного друга.
Асаф на мгновение замер с бокалом в руке. Её проницательность полоснула его, как лезвие. Он не привык, чтобы женщины читали его так легко.
— Мы уладили юридические формальности, София. Теперь твоё будущее защищено от кредиторов брата. Я взял на себя управление его активами, чтобы их не растащили по кускам.
София отложила приборы и внимательно посмотрела на него.
— То есть, юридически мой брат теперь не владеет ничем? Всё в твоих руках?
— Это была вынужденная мера, — мягко ответил Асаф, пытаясь вернуть контроль над разговором. — Ради твоей безопасности.
— Я ценю твою заботу, — София прищурилась, и в её глазах блеснул огонек, который Асаф видел семь лет назад у её отца. — Но я хочу видеть эти документы. Я не хочу быть просто гостьей, которая ест твой хлеб и не знает, что происходит с её семьей. Если ты говоришь, что любишь меня — значит, в этих бумагах не должно быть секретов от меня.
Асаф почувствовал, как внутри него закипает странная смесь злости и восхищения. Она не была «рыбкой на крючке». Она была достойным противником, который просто временно оказался в беде.
— Ты мне не веришь? — он понизил голос, делая его опасно-нежным.
— Я верю, Асаф. Но я не «тряпочка», которую можно переложить с места на место, — она накрыла его руку своей, но её хватка была крепкой. — Ты спас нас, и я пойду за тобой в огонь. Но я пойду рядом, с открытыми глазами, а не с повязкой на лице. Покажи мне, что ты честен со мной до конца.
Асаф смотрел на неё и понимал: его план по «влюблению наивной дурочки» провалился.
Теперь ему придется играть в гораздо более опасную игру с женщиной, которая готова любить его всем сердцем, но не готова позволить себе лгать.
— Хорошо, — улыбнулся он, хотя в глубине души почувствовал первый укол тревоги. — Завтра я принесу копии. А сейчас... давай просто отпразднуем то, что мы вместе.
После ужина София не позволила прислуге сделать всё самой. Она методично убирала со стола, её движения были четкими и уверенными.
В этой домашней работе она искала способ заземлиться, вернуть себе контроль над реальностью. Асаф наблюдал за ней из дверного проема, и в его взгляде смешивались расчет и странное, непривычное для него любопытство — эта девушка оказалась крепче, чем он предполагал.
Когда всё было закончено, она вежливо пожелала ему доброй ночи и ушла к себе.
Оказавшись в своей комнате, София плотно закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Маска спокойствия и силы медленно сползла с её лица.
Она подошла к своей сумке — единственному, что удалось спасти из горящего дома — и достала оттуда небольшую серебряную рамку. Это был портрет её матери, написанный Софией в один из тех редких дней, когда болезнь отступала и Марьям выглядела прежней — величественной и мудрой.
София опустилась на пол прямо у кровати, прижала портрет к груди и зажмурилась. Слёзы, которые она так усердно сдерживала за ужином, теперь горячими каплями падали на стекло рамки. Она не рыдала в голос, это был тихий, надрывный шепот.
— Прости меня, мам... — прошептала она, проводя пальцами по нарисованным чертам лица. — Прости, что я здесь. Прости
Она вспомнила слова матери, сказанные давным-давно, ещё до того, как болезнь стёрла её личность: «София, в нашем мире доверять — значит подставлять шею под нож. Никогда не расслабляйся, даже когда тебе кажется, что ты в безопасности».
София вытерла лицо краем рукава и посмотрела на портрет долгим, пронзительным взглядом. В её карих глазах сквозь пелену слёз снова проступила сталь.
— Как ты и говорила, мама... я не расслаблюсь. Я буду любить его, потому что моё сердце уже не спрашивает разрешения, но я не закрою глаза. Если он лжёт... если он действительно пришел разрушить нас до конца, он не получит меня так просто. Я защищу то, что осталось от нашей семьи. Обещаю.
Она поставила портрет на прикроватную тумбочку так, чтобы видеть его каждое утро. В этот момент она окончательно осознала: её любовь к Асафу — это война, и она не собирается выходить из неё проигравшей.