8 глава
Прага встретила их хмурым, моросящим небом и запахом мокрого булыжника. На этот раз всё было иначе. Альбина шла по аэропорту не как приложение, а как часть группы. Боря болтал с ней о непривычной пище, Андрей просил сфотографировать его на фоне какой-то вывески, Дима с интересом расспрашивал, не чувствует ли она разницы в атмосферном давлении после перелёта. Даня шёл рядом, но молчал, погружённый в собственные мысли. Он видел, как легко она вписалась. Слишком легко.
И Мирослав. Он шёл чуть впереди, как всегда, прокладывая маршрут через толпу с тихой, неспешной уверенностью. Он не оборачивался, но Даня знал — он знал, где каждый из них. В том числе и Альбина.
***
Турнирный день начался с нервной, сжатой энергии, но уже без той леденящей паники, что была в Варшаве. Команда играла собранно, хладнокровно. Альбина сидела на своём месте, но теперь её ноутбук был открыт не на учебниках. На одном экране — статистика в реальном времени (Дима скинул ей ссылку), на другом — её собственные заметки. Не конспекты, а что-то вроде дневника наблюдений: «Боря перед пистолетным раундом трёт ладони — играет агрессивно. Дима откидывается на спинку стула после неудачи — уходит в анализ, а не в эмоции». Она не понимала игру, но начала понимать игроков.
После уверенной победы в первом матче, в перерыве, она не пошла в шумную комнату для прессы, а вышла в безлюдный коридор за сценой, к высокому панорамному окну, за которым медленно темнел пражский вечер. Она смотрела на огни, пытаясь уловить тот странный ритм, который бился здесь, за кулисами.
— Графики обновляются?
Голос прозвучал прямо за её спиной, тихо, чтобы не спугнуть. Она не вздрогнула. Как будто ждала именно его.
— Пока только сырые данные — ответила она, не оборачиваясь. — Но уже интересно. Вы сегодня... другие. Не сжатые, а... острые.
Мирослав встал рядом, также положив руки в карманы темной толстовки. Он смотрел не на город, а на её отражение в стекле.
— Варшав научил. Горечь — плохое топливо. Она коптит и засоряет движок. Нужен чистый кислород. Ясность.
— И ты её нашёл? — она наконец повернула голову к нему.
— Нахожу — он встретил её взгляд. В его глазах не было привычного льда. Была усталая, но чистая концентрация. — Когда тихо. Когда можно просто видеть игру, а не свой провал в прошлом.
Они стояли в тишине, и это молчание было не пустым, а насыщенным. Оно было о Варшаве, о балконе, о бутылке воды, о всех невысказанных словах, которые висели между ними.
— Спасибо — вдруг сказал он.
— За что на этот раз?
— За все.
Альбина почувствовала, как по её спине пробежал лёгкий, почти электрический трепет. Он, Мирослав, неприступный Zont1x, говорил ей «спасибо» за то, что она видела. Не утешала, а видела.
— Ты тоже... дал точку опоры — осторожно сказала она. — Когда показал, что даже в этом... в этом аду дисциплины, можно оставаться человеком. Страдающим. И в этом нет слабости.
Он замер, и его лицо, отражённое в стекле, дрогнуло. Это была не судорога ярости, а что-то неуловимое, хрупкое.
— Не принято об этом говорить. В нашей тусовке. Страдать — значит, быть слабым. Злиться — можно. Ныть — можно. А просто... молча страдать — нет.
— Потому что это правда — прошептала Альбина. — А правду сложно выдерживать.
Он медленно кивнул. Потом его взгляд упал на её руки, сжатые в кулаки от холода, исходящего от окна.
— Ты замёрзла.
— Немного.
Он, не говоря ни слова, снял с себя толстовку. Он был в простой чёрной футболке, и на мгновение она увидела контур его плеч, острых и собранных. Он накинул толстовку ей на плечи. Движение было быстрым, практичным, лишённым намёка на театральность. От ткани пахло холодным воздухом, чистым хлопком и чем-то неуловимо его — не парфюмом, а просто запахом концентрации, чистоты, тишины.
— Спасибо — сказала она, кутаясь в ткань, которая была ещё теплой от его тела. Это был самый интимный жест за всё время их знакомства.
— Не за что — он снова уставился в окно, но уголок его рта дрогнул. — Контрольная группа не должна мёрзнуть. Исказятся данные.
Она тихо рассмеялась. Он ответил едва заметной улыбкой, которая исчезла так же быстро, как и появилась.
В этот момент из-за угла вышел Даня. Он искал её, чтобы сказать, что скоро начало. Он замер, увидев картину: они вдвоём у окна, в полутьме, в отражениях городских огней. Альбина в его толстовке. Мирослав стоит рядом, ближе, чем обычно позволяет себе стоять с кем бы то ни было. И выражение их лиц... не влюблённое, нет. Но какое-то невероятно общее. Как будто они только что закончили важный, секретный разговор на языке, которого Даня не знал.
Сердце Дани упало куда-то в ледяную пустоту.
— Альбина — его голос прозвучал хрипло. — Скоро начинаем.
Она обернулась, и её лицо ещё хранило отблеск той удивительной, тихой близости. Увидев его, она слегка смутилась, но не отпрянула, не скинула толстовку.
— Иду — сказала она. Потом посмотрела на Мирослава. — Тебе она не нужна?
— Побегаю — согреюсь — он пожал плечами, и его взгляд скользнул по лицу Дани, становясь мгновенно непроницаемым, профессиональным. — Пора.
Он пошёл первым, не оглядываясь. Альбина, всё ещё в чужой толстовке, на пару шагов отстав, пошла за ним. Даня остался стоять в коридоре, чувствуя себя невидимым. Он видел не просто жест. Он видел допуск. Мирослав впустил её за свой бруствер. В ту зону тишины и правды, куда не ступала нога даже самых близких тиммейтов. А она вошла. И ей там было хорошо.
Весь следующий матч Даня играл с ожесточённой, слепой яростью. Он не видел тактику, он видел только её лицо у окна и чужую ткань на её плечах. Он рвался вперёд, ломал построения противника в одиночку, добивался фрагов, от которых ревела толпа. Но внутри был лишь гул той самой ледяной пустоты. Он выигрывал раунды, чтобы заглушить в себе крик.
После победы, в технической комнате, тренер хвалил его за напор. Боря хлопал по плечу. Но Мирослав, разбирая мышь, тихо сказал, не глядя на него:
— Дань, ты сегодня полез на рожон. Повезло, что пронесло. Не повторяй.
Шатен ничего не ответил.
Позже, уже в отеле, когда все разошлись по комнатам, Альбина постучала в номер к Дане. Она вернула толстовку.
— Он забыл её у меня. Отдашь, пожалуйста?
Даня взял ткань. Она была холодной.
— Почему ты её взяла? — спросил он, глядя прямо на неё.
Альбина нахмурилась.
— Было холодно. Он предложил. Это не преступление.
— Для него — да — горько выдавил Даня. — Он никому ничего не предлагает. Никогда.
Она вздохнула. В её глазах появилось не раздражение, а усталое понимание.
— Даня... я не знаю, что тебе сказать. Мы просто поговорили. Как в Варшаве. Он человек, ему тоже иногда нужно просто поговорить. Без игры.
— Со мной он так не говорит! — вырвалось у Дани.
— Может, потому что ты внутри этой игры — мягко сказала она. — А я — снаружи. Для него это как... чистый лист. Без истории.
Она повернулась, чтобы уйти, но на пороге остановилась.
— Играй завтра не из злости, хорошо? Играй ради игры. Ради нас. Иначе проиграешь.
Дверь закрылась. Даня сидел на кровати, сжимая в руках чужую толстовку. Он был прав. Что-то изменилось. Между ними возникла та самая незримая нить — не любовь, а понимание. Такое глубокое и тихое, что его собственная кричащая, неуклюжая влюблённость рядом с ним казалась детским лепетом. Он проигрывал. Даже не начав. И от этого осознания внутри всё превращалось в лёд. Лёд, который мог растаять только в огне завтрашней победы. Или в полном, окончательном поражении.