9 глава
Полуфинал в Праге они выиграли. Чисто, технично, с той самой ясностью, о которой говорил Мирослав. Но финал был завтра, и вечерняя тренировка в игровой комнате отеля выдалась напряжённой. Воздух был наэлектризован до предела — не страхом, а предельной концентрацией. Даже Боря не шутил.
Альбина сидела в углу на диване, уткнувшись в книгу, но не читая. Она слушала. Слушала ритм: стук клавиш, скрип кресел, редкие, отрывистые реплики. «Смена» «Флеш мид» «Готовьтесь к рейду B» Голос Мирослава был самым тихим, но когда он звучал, все замолкали.
Вдруг Боря, не выдержав напряжения, грохнул кулаком по столу после неудачного раунда в тренировочной игре.
Это было не всерьёз, просто выплеск. Но в следующее мгновение чашка с чаем, стоявшая на краю стола рядом с Альбиной, подскочила от удара и с грохотом разбилась об пол. Острые осколки и лужа чая разлетелись у её ног.
Все вздрогнули и обернулись. Даня порывисто встал.
— Альб, всё в порядке? Не порезалась?
— Всё нормально — быстро сказала она, отдернув ноги.
Боря, красный от смущения, уже бормотал извинения:
— Ой, блин, прости, я не глядел...
— Ничего страшного — отмахнулась она, начиная подниматься, чтобы найти тряпку.
Но Мирослав отреагировал быстрее всех. Мгновенно сняв наушники, он встал. Его движения были не порывистыми, а стремительными и точными. Он не подошёл к ней. Он пересек комнату, встал между неё и осколками, заблокировав ей путь.
— Стой. Не двигайся.
Его голос, обычно ровный, прозвучал с непривычной жёсткостью, почти приказом. Он не смотрел на неё. Его взгляд метнулся по полу, выискивая невидимые с её ракурса осколки. Потом он присел на корточки и начал быстро, аккуратно собирать крупные куски керамики в ладонь, отбрасывая их в мусорное ведро рядом.
— Дима, салфетки из уборной. Быстрее пожалуйста — бросил он, не поднимая головы.
Дима кинулся исполнять.
Комната замерла. Все смотрели, как их люркер, человек, обычно всецело погружённый в пиксели на экране, с абсолютной, хирургической сосредоточенностью убирает осколки у ног девушки. На его лице не было ни раздражения, ни досады на Борю. Была лишь полная, безраздельная поглощённость одной задачей: устранить угрозу. Сделать пространство вокруг неё безопасным.
Даня стоял как вкопанный. Он хотел помочь, но его будто парализовало. Он видел не просто помощь. Он видел инстинкт. Глубинный, животный порыв, который прорвался сквозь все слои контроля. Мирослав даже не думал. Он действовал.
Когда крупные осколки были убраны, а Дима вытер пол мокрыми салфетками, Мирослав выпрямился. Только тогда он взглянул на Альбину. Взгляд был коротким, проверочным.
— Всё. Теперь можно.
— Спасибо — тихо сказала она. Их глаза встретились на долю секунды дольше, чем нужно. В его обычно невыразимых карих глазах она увидела не просто заботу. Она увидела вспышку чего-то, первозданного — паники? ярости? — моментально погашенную и спрятанную. Но она её поймала.
— Не за что — он отвернулся, его лицо снова стало гладким, как лед. — Боря, бей по клаве, а не по столу. Дорогое оборудование.
Шутка прозвучала сухо, но она разрядила обстановку. Боря с облегчением засмеялся. Тренировка возобновилась.
Но что-то щёлкнуло. В нём. В Мирославе.
Позже, глубокой ночью, когда отель погрузился в сон, а завтрашний финал давил на виски тяжестью, Мирослав вышел на балкон своего номера. Он закурил, глядя на тёмные очертания Праги. Внутри было непривычно пусто и тихо после адреналина дня. И в этой тишине отозвалось эхо.
Эхо того момента. Звук разбитой чашки. Мгновенная, леденящая душу картина — осколки у её ног. И та всепоглощающая, физическая волна, что накрыла его с головой ещё до того, как он успел подумать. Не страх. Не тревога. Нечто гораздо более простое и оттого непреодолимое: нельзя.
Нельзя, чтобы ей было больно. Нельзя, чтобы рядом с ней была опасность. Нельзя допустить даже малейшей вероятности.
Он втянул дым, пытаясь прогнать это ощущение. Но оно не уходило. Оно было тяжёлым и тёплым в груди, прямо под рёбрами. Он вспомнил её лицо тогда, на балконе в Варшаве, когда он говорил о горечи. Её тихий голос: «Это выглядело одиноко». Вспомнил, как она взяла стаканчик с шоколадом, грея ладони. Как смотрела на графики Димы с искренним интересом. Как просто была — не требуя, не оценивая, просто видя.
И он понял. Не умозрительно, а на уровне химии, нервных импульсов, того самого инстинкта, что заставил его броситься к осколкам.
Он был влюблён. В Альбину.
Мысль не принесла эйфории. Она обрушилась как приговор. Потому что любовь — это хаос. Это переменная, которую невозможно просчитать. Это слабость. Трещина в броне его безупречного фокуса. Именно эта трещина, возможно, стоила им финала в Варшаве — он отвлекался, думая, видит ли она его игру. А завтра — решающий матч.
Он потушил сигарету, раздавив её с неожиданной силой. Нет. Он не может себе этого позволить. Не сейчас. Не здесь. Может быть, никогда.
Он выработал план действий — не для любви, а для её нейтрализации как угрозы.
1. Никаких признаний. Слова сделают это реальным, дадут ей власть.
2. Дистанция. После завтрашнего финала — ничего лишнего. Никаких одиноких разговоров на балконах.
3. Подавление. Любое непрофессиональное чувство будет немедленно распознано и отправлено в самый дальний угол сознания, как вредоносный процесс.
Он будет играть завтра с ещё большей, почти злобной ясностью. Чтобы доказать самому себе, что это... это чувство не имеет над ним власти. Что он по-прежнему управляем. Что он — машина для победы. А она... она останется тем, чем была: важным, но посторонним наблюдателем. Контрольной группой.
Он сжал кулаки. В его системе произошел критический сбой. Обнаружена уязвимость. Теперь главное — не дать ей стать эксплойтом, который развалит всю архитектуру его мира. Он влюбился. И это должно было остаться самой охраняемой тайной. Даже от неё. Особенно от неё.
А в своей комнате Альбина, сидя у окна, всё ещё чувствовала на себе отзвук того взгляда. Взгляда, полного не заботы, а какой-то дикой, неконтролируемой необходимости защитить. И этот взгляд волновал её куда больше, чем любые слова, которые он мог бы сказать. Она не знала, что он там, на своём балконе, только что вынес себе приговор. Она только чувствовала, что между ними что-то оборвалось и соединилось заново — уже не тонкой нитью понимания, а стальной, невидимой лентой, натянутой до предела. И от её вибрации сбивался ритм сердца.