6 глава
Прошла неделя после возвращения из Варшавы. В квартире установился новый, странный ритм. Теперь вечерами, кроме стука клавиатуры из комнаты Дани, в гостиной иногда раздавался тихий голос Альбины, что-то объясняющей. Она подтягивала Дане английский, необходимый для интервью и общения с международным комьюнити. Он сидел за учебником, сосредоточенно морща лоб, и она, терпеливо указывая пальцем на текст, повторяла сложные времена.
— Так, «I had been playing» — это что? — спрашивала она.
— Я... играл? Уже? — неуверенно отвечал он, и она качала головой, но без раздражения, а с какой-то почти материнской (что её самого дико злило) снисходительностью.
— Я уже играл в течение какого-то времени к тому моменту в прошлом. Понимаешь разницу?
Он понимал. Схватывал на лету, как сложную тактику на карте. Илья Александрович и Алина с умилением наблюдали за этими сценами из-за угла, обменявшись значимыми взглядами. «Нашли общий язык» — шептала Алина, и отец счастливо кивал.
Но что-то щелкнуло в самом Дане. Он начал замечать то, на что раньше не обращал внимания. То, как свет из торшера падает на её русые волосы, делая их похожими на тёплый мёд. То, как она закусывает кончик карандаша, когда думает. Как её голубые глаза сужаются от нетерпения, но тут же смягчаются, когда он наконец улавливает суть. Он ловил себя на том, что ждёт этих вечерних уроков. Что откладывает разбор демозапись, чтобы на пять минут раньше выйти в гостиную и застать, как она раскладывает учебники.
Ещё он заметил другое. Как она реагировала на определённое имя. Мирослав.
Тот несколько раз заходил вечером, обычно с каким-нибудь предлогом — отдать флешку с новыми стратегиями, забрать забытый блокнот. И каждый раз эти визиты длились дольше необходимого. Они не оставались одни — Даня был тут как тут. Но атмосфера менялась. Мирослав, обычно молчаливый, начинал говорить — не об игре, а о чём-то постороннем. О книге, которую видел у неё на столе. О фильме, который шел по телевизору. Он говорил мало, но метко. И Альбина, обычно сдержанная, отвечала. Не болтала, а именно отвечала — вдумчиво, иногда с вызовом в голосе, как будто они играли в тихую, интеллектуальную партию в шахматы. А её взгляд... её взгляд, когда он был направлен на Мирослава, был другим. Не мягким, как на уроках английского, а острым, заинтересованным, живым.
Даня сидел в стороне и наблюдал. И в груди у него начало скрести что-то холодное и ревнивое. Он был тем, кто жил с ней в одной квартире. Тем, кто делил с ней общее горе поражения. Тем, кого она поддерживала. А этот, со своей хищной грацией и тихими, всепонимающими взглядами, входил и крал всё внимание, даже не пытаясь.
Однажды Мирослав пришёл, когда урок английского уже закончился. Альбина читала на диване. Даня копался в настройках мыши рядом.
— Привет — кивнул Мирослав, обращаясь к обоим, но взгляд его на долю секунды задержался на Альбине. — Не помешаю?
— Конечно нет — ответила она, откладывая книгу.
Он сел в кресло напротив и, минуя все предварительные любезности, спросил:
— Ты тогда, на балконе, сказала: «Это тяжело». Про поражение. Что именно ты имела в виду?
Вопрос был выстрелом в тишину. Прямым и неожиданным.
Альбина замерла. Даня насторожился. Что это за психоанализ?
— Я имела в виду... твой способ это переживать — медленно ответила она. — Не выпускать, а копить. Тащить на себе. Это выглядело... одиноко.
Мирослав смотрел на неё, не мигая.
— Другого способа не знаю. И не хочу. Это моя система. Она работает.
— Работает для игры — не отступала Альбина, и в её голосе зазвучали нотки, которых Даня никогда не слышал — горячие, почти заботливые. — А для тебя?
Мирослав слегка откинул голову, будто рассматривая её с нового угла.
— Я и есть игра — произнёс он просто, как констатацию факта.
— Это неправда — вдруг сказал Даня, не выдержав. Его собственный голос прозвучал резко и грубо. Оба повернулись к нему. — Ты не игра. Ты человек. И эта твоя система однажды тебя сломает.
Он сказал это не из заботы о Мирославе. Он сказал это потому, что ненавидел, как тот заставляет Альбину волноваться. Ненавидел это особое, интимное пространство, которое возникало между ними вокруг темы боли.
Мирослав медленно перевёл взгляд на него. В его глазах не было ни злости, ни обиды. Было холодное удивление.
— Я не ломаюсь, Дань. Я гнусь. А потом возвращаю удар. Ты же знаешь.
— В игре — парировал Даня, чувствуя, как жар поднимается к его щекам. — А в жизни?
— Какая у меня жизнь вне игры? — в голосе Мирослава впервые прозвучала легкая, ледяная насмешка над самим собой. Он встал. Разговор был окончен. Он кивнул Альбине: «Всегда интересно». И ушёл.
После его ухода в комнате повисло напряжённое молчание.
— Зачем ты так? — тихо спросила Альбина.
— А что? — взорвался Даня, вставая. — Он приходит, делает вид, что всё так сложно и глубоко, ты ведёшься на это... Он просто...
— Он просто что? — в её глазах вспыхнули искры. — Говорит то, что думает? И я с ним говорю, потому что это интересно. А не потому что «ведусь»!
— Ты смотришь на него, как на какую-то загадку! — выпалил Даня, и ужаснулся сам себе, но остановиться уже не мог. Говорила ревность, прямая и неудобная.
Альбина покраснела, но не от смущения, а от гнева.
— А на тебя я должна смотреть как? Как на неразумного ребёнка, которого нужно учить английскому? Извини, что интересуюсь людьми, которые меня окружают. Даже если эти люди — твои друзья.
Она резко собрала свои вещи и вышла из гостиной, хлопнув дверью в свою комнату.
Даня остался один посреди внезапно огромной и пустой комнаты. Его сердце бешено колотилось. Он подошёл к окну и упёрся лбом в холодное стекло. Чёрт. Чёрт, чёрт. Он всё испортил. Он накричал на неё из-за Мирослава. Из-за того, что видел в её взгляде то, чего так отчаянно хотел для себя.
Он был влюблён. Ослеплённо, по-дурацки, влюблён в свою сводную сестру. В девушку, которая жила с ним в одной квартире, терпеливо учила его английскому и смотрела на его лучшего друга так, как он мечтал, чтобы она смотрела на него.
Это было невыносимо. И самое ужасное — он не мог ничего сделать. Не мог признаться. Не мог отстранить Мирослава. Он был заперт в собственной ловушке.
Позже, глубокой ночью, он услышал, как осторожно скрипнула дверь её комнаты, и лёгкие шаги направились на кухню. Он вышел следом. Она стояла у окна, пила воду.
— Альбина... — начал он шёпотом.
Она обернулась. В свете луны её лицо выглядело бледным и усталым.
— Да?
— Извини. Я был... я правда был мудаком.
Она вздохнула.
— Да. Был.
Он сделал шаг ближе.
— Я просто... — он искал слова, но не мог сказать правду. — Я за тебя волнуюсь. Он сложный. Закрытый. Можно обжечься.
Она посмотрела на него долгим, проницательным взглядом. И в её глазах он прочитал не гнев, а понимание. Понимание того, о чём он не сказал.
— Я знаю, Даня — тихо сказала она. — Я знаю. Но это мой выбор. И мои потенциальные ожоги. Спасибо, что волнуешься.
Она поставила стакан и прошла мимо него, слегка коснувшись его плеча.
— Спокойной ночи.
— Спокойной — прошептал он в пустоту.
Он остался стоять на кухне, раздавленный тяжестью этого нового знания. Он влюбился. И эта любовь была обречена с самого начала. Потому что он был просто братом. Соседом. Товарищем по несчастью. А Мирослав... Мирослав был загадкой. А на загадки хочется смотреть. И чем дольше смотришь, тем больше в них тонешь. Он видел, как она тонула. И ничего не мог с этим сделать. Кроме как молча стоять на берегу и сжимать кулаки от бессилия и этой дурацкой, несправедливой, всепоглощающей ревности.