Холодный пепел Универсама| Турбо

Сборы в дорогу были похожи на похороны. Мама суетилась, складывая в чемодан теплые вещи, какие-то тетрадки и пирожки в замасленной бумаге. Она верила, что отправляет меня в Москву «на учебу», потому что в нашем городе «стало неспокойно». Она не знала, что «неспокойно» — это когда ты просыпаешься от каждого шороха, проверяя, не бензином ли пахнет из-под двери. Она не знала, что цена моего билета — жизнь человека, который сейчас сидел на кухне и молча пил остывший чай.
Валера зашел к нам утром, перед самым поездом. На нем была чистая куртка, лицо умыто, волосы аккуратно зачесаны назад, скрывая ожоги на виске. Он выглядел как обычный парень, почти как тот Валера из первой главы, который когда-то улыбнулся мне в качалке. Но глаза... глаза выдавали его. В них застыл холод нефтебазы и свинец той самой встречи, которая ждала его вечером.
— Ты всё взяла? — спросил он, когда мама вышла в коридор за сумкой.
Я стояла у окна, глядя на пустую детскую площадку. Там, в сугробе, торчала какая-то палка — как памятник нашей зиме.
— Зачем ты это делаешь, Валера? Адидас может всё решить по-другому. Он же старший.
Валера поставил кружку на стол. Звук керамики о клеенку прозвучал как выстрел.
— Адидас — политик, Лена. Он думает о «мире», о «группировке». А я думаю о тебе. «Хадишевские» — это не Кащей. Кащей был гнилой крысой, а эти — цепные псы. Им нужна кровь за «Восток», и они её получат. Либо мою, либо десятка пацанов, которые вообще не при делах.
— А я? Как я буду там, в Москве, зная, что ты... — голос сорвался. Я подошла к нему и уткнулась лбом в его грудь. От него пахло табаком и каким-то хозяйственным мылом. Совсем не так, как пахнут герои в моих книжках по литературе.
Он обнял меня, и я почувствовала, как вздрогнула его раненая рука. Он всё еще скрывал боль, но я-то знала каждый его шрам. Теперь я знала его тело лучше, чем свои учебники.
— Ты будешь учиться. Поступишь в МГУ. Станешь большой шишкой. И когда-нибудь, когда всё это закончится... ты вспомнишь одного дурака из Казани и улыбнешься.
— Я не хочу улыбаться без тебя! — я подняла голову, глядя в его серые глаза. — Обещай мне. Обещай, что ты выйдешь с этой встречи.
Валера молчал слишком долго. Секунды тикали в старых настенных часах, отмеряя наше время.
— Обещаю, отличница. Я выкручусь. Я же Турбо. Меня огонь не взял, пуля не взяла... что мне эти хадишевские?
Он врал. Я видела это по тому, как он сжал челюсти. Но я кивнула. Нам обоим нужна была эта ложь, чтобы дойти до перрона.
Вокзал встретил нас суетой и тяжелым запахом мазута. Адидас уже ждал у третьего вагона. Он выглядел паршиво: серый, небритый, глаза красные от бессонницы. Рядом с ним стояли Зима и еще пара пацанов из «старшаков». Они молчали, отдавая дань уважения моменту. Для района Турбо уже был легендой. Человеком, который идет на смерть ради мира.
— Поезд через пять минут, — Адидас подошел к нам. — Лена, вещи уже в купе. Тебя встретит моя тетка, она надежный человек. Денег я в конверт положил, на первое время хватит.
Я не слышала его. Я смотрела на Валеру. Он стоял чуть в стороне, глядя на рельсы. Ветер трепал его куртку, и в этот момент он казался таким маленьким на фоне огромного вокзала и этой страшной системы, которая перемалывала наши жизни.
Проводница начала проверять билеты. Мама плакала, обнимая меня, наказывая писать письма. Я кивала, как заведенная кукла.
— Пора, — сказал Валера.
Он подошел ко мне. Пацаны отошли, давая нам последние секунды. Он достал из кармана то самое серебряное сердечко. Оно было очищено от копоти, но металл потемнел, став каким-то стальным, суровым.
— Надень, — он сам застегнул цепочку у меня на шее. Его пальцы дрожали — я заметила это, и сердце облилось кровью. — Это твой талисман. Пока оно на тебе — я жив. Поняла?
— Поняла, — прошептала я, хватая его за руки. — Валера, я люблю тебя. Слышишь? Больше жизни.
— Слышу, — он улыбнулся своей фирменной, чуть наглой улыбкой. — И я тебя. Теперь иди. Не оборачивайся. Помни, что я сказал: не оборачивайся, пока не зайдешь в вагон.
Я начала подниматься по ступенькам. Каждый шаг давался с трудом, будто к ногам привязали гири. Я зашла в тамбур, прижала лицо к холодному стеклу. Поезд дернулся, медленно, со скрипом набирая ход.
Валера стоял на перроне. Он не махал рукой. Он просто смотрел. Его фигура становилась всё меньше, окутываясь паром от локомотива. Адидас положил ему руку на плечо, уводя в сторону выхода. В сторону той самой машины, которая отвезет его на «разговор».
Я смотрела, пока он не превратился в черную точку. Внутри меня образовалась дыра, которую не заполнит ни Москва, ни МГУ, ни вся жизнь без него. Я села на полку, сжала кулон в кулаке и впервые за долгое время зарыдала в голос, не стесняясь соседей по купе.
Москва встретила меня шумом и равнодушием. Огромные проспекты, толпы людей, которые никуда не опаздывали и никого не боялись. Тетка Адидаса, Анна Викторовна, оказалась строгой, но доброй женщиной. Она поселила меня в маленькой комнате с видом на старый двор.
— Отдыхай, деточка, — сказала она, ставя на стол чай. — Тут тебя никто не тронет. Вова сказал, ты через многое прошла.
Первую неделю я не выходила из комнаты. Я ждала звонка. Телефона в квартире не было, приходилось ходить на почту. Каждый раз, когда я слышала «Казань на связи не выходила», я умирала еще немного.
На десятый день я не выдержала. Я пошла на почту рано утром, еще до открытия. Стояла в очереди, кусая губы.
— Девушка, вам из Казани звонят! В третью кабинку! — крикнула телеграфистка.
Я влетела в кабинку, снося всё на своем пути. Схватила трубку.
— Алло! Валера?! Валера, это ты?!
В трубке было шипение, треск, а потом — знакомый голос. Но это был не Валера.
— Лена... это Марат.
Сердце упало куда-то в пятки.
— Марат? Где Валера? Почему он не звонит? Что произошло на встрече?
— Лена, послушай... — голос Марата дрожал. — Всё пошло не так. «Хадишевские» привели ментов. Была облава. Адидас успел уйти, а Турбо... Турбо зажали в тупике. Он отбивался до последнего.
— Что с ним, Марат?! Говори правду! — я кричала в трубку, чувствуя, как стены кабинки сжимаются вокруг меня.
— Его ранили, Лена. Тяжело. Он в тюремной больнице. К нему никого не пускают. Адидас в розыске, Универсам разогнали. Кажется... кажется, это конец, Лен.
Я медленно опустила трубку. Шипение в проводе продолжалось, напоминая звук уходящего поезда. Я вышла из почты на залитый солнцем московский проспект. Люди смеялись, ели мороженое, целовались. А я стояла посреди этого праздника жизни с черным сердечком на шее и понимала: моя война не закончена. Она только перешла на новый уровень.
Если Валера в тюрьме — я стану юристом. Если его хотят осудить — я переверну все законы. Я не позволю асфальту забрать его снова.
Я вытерла слезы, расправила плечи и пошла в сторону библиотеки. Теперь у меня была цель. И эта цель была сильнее всех группировок Казани вместе взятых.

___________________________
Ребят, это начало новой главы в жизни Лены. 💔 Она в Москве, Турбо за решеткой, всё против них. Как думаете, сможет ли отличница вытащить своего хулигана из лап системы, которая намного страшнее Кащея? Пишите в комментариях свои догадки! 👇