Холодный пепел Универсама| Турбо

Всю ночь я не спала. Каждый вой сирены на улице отзывался в сердце тупой болью. Перед глазами стоял Валера, уходящий в темноту наперерез дружинникам. «Живая и здоровая», — сказал он. А сам?
Утро субботы было серым и тяжелым. Я честно пыталась делать уроки, но в учебнике истории мне виделись только схемы дворов Универсама. В шесть вечера, наплевав на запреты мамы и возможный мороз, я уже стояла у заброшенной голубятни.
Его не было пять минут, десять, двадцать... Я уже начала кусать губы от волнения, когда из-за угла школы показалась знакомая фигура. Но шел он не той уверенной походкой, к которой я привыкла. Валера прихрамывал, а одна рука была засунута глубоко в карман.
— Пришла всё-таки, — негромко сказал он, останавливаясь в паре метров.
Под глазом у него наливался свежий синяк, а губа была разбита. Но хуже всего был его взгляд — колючий, закрытый, будто та стена, которую я так долго пыталась пробить, снова выросла до небес.
— Что с тобой? Тебя поймали? — я сделала шаг к нему, но он резко выставил руку вперед, останавливая меня.
— Дружинники — это ерунда, — бросил он, сплюнув кровь на снег. — От них ушел. С пацанами проблемы, Лена.
Моё сердце ёкнуло.
— С Универсамом? Из-за меня?
Валера молчал, глядя на то, как сумерки поглощают детскую площадку. Потом он горько усмехнулся.
— Вчера на дискотеке я «засветился». Пацаны не поняли, почему я бабу спасал, а не с ними в свалку полез. Турбо всегда был первым в махаче, а тут... — он замолчал, подбирая слова. — Адидас спросил, не поменял ли я пацанское слово на юбку.
— И что ты ответил? — прошептала я, чувствуя, как внутри всё сжимается от вины.
— Сказал, что своё я всегда заберу кулаками. Пришлось доказывать. В кругу стояли, — он коснулся разбитой губы и поморщился. — Свои же и били. Проверка на вшивость.
Я задохнулась от возмущения.
— Но это же дикость! Вы же друзья, вы же «брат за брата»!
— Это улица, малая, — Валера подошел ближе, и я увидела, как дрожат его пальцы, когда он пытался достать сигарету. — Тут нет друзей, тут есть группировка. Если ты слаб — тебя отшивают. Если ты любишь кого-то больше, чем район — ты чужой.
Он посмотрел на меня с такой тоской, что мне захотелось обнять его и никогда не отпускать. Но он снова отстранился.
— Тебе нельзя со мной быть, — его голос дрогнул. — Пацаны теперь будут следить за каждым моим шагом. Если я снова ради тебя «косячну», меня отшьют. А без Универсама я здесь никто. Пустое место. Меня первый же хадишевский в подворотне прирежет.
— Значит, это всё? — слезы всё-таки брызнули из глаз. — Один танец, и ты сдаешься?
Валера резко сократил расстояние, схватил меня за плечи и прижал к себе. Я почувствовала холод его куртки и жаркое, неровное дыхание.
— Я не сдаюсь! — прорычал он мне в макушку. — Я просто не хочу, чтобы ты видела, как из меня выбивают дурь. Я буду приходить. Тайком. Но в школе, во дворе — я тебя не знаю. Ты меня не знаешь. Поняла?
— Это больно, Валера, — всхлипнула я, уткнувшись ему в грудь.
— Знаю, — он неловко погладил меня по волосам своей огрубевшей рукой. — Но это единственный способ оставить тебя рядом и самому остаться в живых. Мы будем играть в чужую игру, Лена. Пока я не придумаю, как нам из неё выйти.
Он быстро отстранился, услышав свист вдалеке — пацаны собирались на вечерние сборы.
— Иди домой. И платок мой... верни, когда чистый будет. Это будет наш знак. Если он на заборе у школы висеть будет — значит, вечером жди.
Он развернулся и исчез в сумерках, оставив меня одну со вкусом соли на губах и пониманием того, что теперь наша любовь — это государственная тайна одного маленького, опасного района.

___________________________
Продолжаю писать ✍🏼