неожиданность
блинаа, ребят, прошу прощения, за отсутствие. много дел завалилось. кстати, сегодня просрали 3 урока ради того, что бы съездить с классом на мчс, и было невероятно круто, и довольно веселооооо. за то школу прокакали на пару часиков, хотя ноги не скажут обратное, что им весело🤐🤗
хорошего чтения!!
----------------------------------------------
Тишина в комнате постепенно становилась тяжелой и плотной, словно воздух перед летней грозой. Лу сидел неподвижно, его плечи поникли под массивной тканью майки Мариуса, которая всё еще хранила едва уловимый, стойкий аромат хвои и дождя. Поднос с супом стоял у него на коленях — маленький островок тепла в комнате, которая казалась всё более холодной по мере того, как солнце опускалось всё ниже к горизонту.
Лу смотрел на содержимое, плавно закручиваясь в спираль. Его желудок сжался — не от голода, а от затяжной тошноты, которую оставили после себя таблетки. Дрожащей рукой он взял ложку. Керамика казалась холодной в его пальцах, резкий контраст с жаром, всё еще исходящим от его собственной кожи. Он съел одну ложку, затем вторую; горячая жидкость обжигала горло, принося временное, поверхностное утешение. Но когда он проглотил вторую порцию, волна отвращения накатила на него с новой силой.
Он осторожно положил ложку обратно на поднос и отодвинул его в сторону, к самому краю прикроватной тумбочки. Его движения были медленными и намеренными, словно любой резкий жест мог разрушить хрупкий покой комнаты.
— Я больше не хочу, — прошептал Лу, и его голос надломился.
Мариус, который наблюдал за ним с сосредоточенной, почти клинической интенсивностью, мгновенно прищурился. Его лоб прорезала глубокая складка, тень от бровей легла на глаза, делая взгляд тяжелым.
— Ешь суп, Лу, — сказал Мариус, и его тон опустился в твердый, не терпящий возражений регистр. — Клара не для того провела час на кухне, чтобы ты играл с едой. Тебе нужны силы.
Лу не ответил. Вместо этого он начал отступать. Он заерзал на матрасе, его тело складывалось само в себя, как у раненой птицы. Он отвернулся от Мариуса к холодной, безучастной поверхности стены и начал натягивать тяжелое одеяло на голову. Он устраивался поудобнее, ища привычного комфорта в позе эмбриона, отчаянно желая заглушить мир, боль в висках и сбивающее с толку давление присутствия Мариуса.
Мариус целую минуту смотрел на этот съежившийся комок под одеялом. Раздражение в его груди вспыхнуло, но быстро сменилось чем-то более мягким, чем-то, чему он еще не был готов дать имя. Он протянул руку, его большая, теплая ладонь нашла бледные, тонкие пальцы Лу там, где они сжимали край одеяла.
Лу вздрогнул. Он напрягся, его мышцы сократились, словно ожидая удара — рефлекс, отточенный годами жизни под тенью Милда. Но он не отстранился. Он замер, позволяя теплу Мариуса просачиваться сквозь кожу, становясь заземляющей силой посреди его внутреннего хаоса.
— Лу, не будь вредным ребенком, — пробормотал Мариус, но в его словах не было настоящей злости.
Чтобы разрядить обстановку, Мариус начал шутливо тыкать Лу пальцем в бок. Его палец мягко надавил на пространство между ребрами Лу — намеренная провокация. Лу издал резкий, непроизвольный вдох, его тело дернулось от прикосновения. Он был невероятно щекотливым, и этот секрет он обычно оберегал ценой жизни.
— Перестань... — проворчал Лу, его голос был приглушен подушкой, когда он начал извиваться, пытаясь ускользнуть от назойливого, настойчивого пальца. — Мариус, прекрати. Это не смешно.
— О, так ты там жив? — поддразнил Мариус, продолжая тыкать в него с ритмичной точностью. — А я думал, что разговариваю с горой грязного белья.
— Перестань! — настаивал Лу, его нога дернулась под одеялом в слабой попытке оттолкнуть захватчика.
Мариус наконец отдернул руку, и сухой, усталый вздох сорвался с его губ. Он поднялся, пружины кровати облегченно скрипнули, когда его вес исчез.
— Ладно, — сказал Мариус, и его голос стал плоским. — Раз ты так себя ведешь, я ухожу. У меня всё равно есть дела.
Вспышка тревоги пронзила Лу. Мысль о том, что дверь закроется и он останется наедине с надвигающимися тенями вечера, заставила его грудь сжаться. Ему хотелось потянуться, схватить Мариуса за рукав и умолять остаться, но слова застряли в горле. Он промолчал, уставившись в узор на обоях, его сердце колотилось о ребра.
Мариус помедлил секунду, возможно, ожидая возражения или мольбы, но когда их не последовало, он повернулся к двери. Его шаги были тяжелыми на деревянном полу, каждый стук звучал как финал. Он дошел до порога, замер на мгновение, а затем выскользнул в коридор. Щелчок замка прозвучал как выстрел в тихой комнате.
Лу лежал, прислушиваясь к тишине. Он был истощен — совершенно, полностью выжат. Адреналин от столкновения в лесу, ужас подвала и искусственный прилив от таблеток испарились, оставив после себя пустую, ноющую пустоту. Он плотнее закутался в одеяло, вдыхая слабый аромат Мариуса, который задержался на ткани, и позволил тьме сна наконец забрать его.
Пока Лу засыпал, дом начал погружаться в свой вечерний ритм. Внизу он слышал приглушенный звон посуды — Клара убиралась, и далекое, низкое бормотание телевизора. Где-то на задворках сознания он знал, что Милд всё еще там, молчаливый хищник в соседней комнате, но на данный момент тепла постели и воспоминания о руке Мариуса на его руке было достаточно, чтобы удерживать кошмары на расстоянии.
Мариус тем временем стоял в коридоре, прислонившись спиной к закрытой двери. Он провел рукой по влажным волосам, его дыхание было рваным. Он посмотрел на свою руку — ту, что тыкала Лу, ту, что держала его, — и почувствовал странное, пугающее чувство ответственности. Он больше не был просто защитником Лу; он был кем-то другим, кем-то, кто одновременно пугал и воодушевлял его.
Утро навалилось на Лу всей своей тяжестью, превращая пробуждение в пытку. Первое, что он почувствовал, — это не свет, а пульсацию. Дикую, ритмичную, изматывающую вибрацию в висках, которая, казалось, синхронизировалась с каждым ударом его сердца. Он не открывал глаз, боясь, что первый же луч солнца прошьет его мозг насквозь.
Лу лежал неподвижно, зарывшись лицом в подушку, которая всё еще пахла влажным деревом и чужим шампунем. Постепенно сознание начало подбрасывать обрывки вчерашнего: ванная, теплая вода, руки Мариуса в его волосах и тот постыдный, обжигающий поцелуй, от воспоминания о котором лицо Лу мгновенно обдало жаром. Ему хотелось завыть от унижения. Шестнадцать лет, а с ним возятся, как с поломанной куклой. Моют, кормят с ложечки, сторожат сон.
— Ненавижу… — прохрипел он в подушку, и его собственный голос показался ему чужим и жалким.
Он набрался смелости и разомкнул веки. Комната была залита бледным утренним светом. Лу рефлекторно повернул голову к соседней кровати, ожидая увидеть там спину Мариуса или услышать его невыносимо бодрый голос, но… там было пусто. Постель была заправлена с той самой небрежностью, которая была свойственна только Мариусу, но самого его не было.
Одиночество ударило под дых. Лу попытался приподняться на локтях, решив, что он вполне способен дойти до кухни сам, но мир тут же сошел с ума. Комната качнулась вправо, затем влево, а потолок решил поменяться местами с полом. Желудок протестующе сжался, а в висках словно взорвались маленькие петарды.
— Черт… — Лу бессильно рухнул обратно, тяжело дыша.
Его упрямство всегда было его проклятием. Он ненавидел чувствовать себя слабым. Всю жизнь он выстраивал маску безразличия перед Милдом, учился не плакать, когда было больно, и не просить помощи, когда было страшно. А теперь? Теперь он даже сесть не может без того, чтобы не позеленеть от тошноты. И хуже всего было то, что ему не хватало Мариуса. Этой наглой, тактильной уверенности, которая заполняла всё пространство вокруг.
Скрип двери заставил Лу вздрогнуть. Он инстинктивно натянул одеяло выше, готовясь к язвительным комментариям. В проеме показался Мариус. Он выглядел слишком свежим для человека, который почти не спал. В руках у него был поднос с новой порцией еды и каким-то дымящимся отваром.
— О, спящая красавица соизволила подать признаки жизни? — Мариус прошел в комнату, даже не пытаясь смягчить шаг. — А я уже думал вызывать бригаду реаниматологов, чтобы они проверили, не слился ли ты окончательно с матрасом.
Он поставил поднос на тумбочку и присел на край кровати Лу. Его взгляд, несмотря на шутливый тон, был внимательным и сканирующим.
— Что, попытка побега номер два не удалась? — Мариус усмехнулся, заметив, как Лу тяжело дышит. — Вид у тебя такой, будто ты всю ночь разгружал вагоны с углем. Или всё еще вспоминаешь, как позавчера пытался съесть мою шею?
Лу вспыхнул. Густой багрянец залил его щеки, и он еще глубже зарылся в одеяло, оставляя снаружи только глаза, полные обиды и злости.
— Перестань… Замолчи. Ты можешь хоть минуту не издеваться? И почему ты вообще здесь? Иди по своим делам, я сам справлюсь.
— «Сам», — передразнил Мариус, потянувшись к чашке с отваром. — Мы уже видели это «сам» пять минут назад, когда ты чуть не встретился лицом с ковром. Хватит корчить из себя независимого героя, Лу. Это выглядит не круто, а глупо.
Мариус бесцеремонно просунул руку под спину Лу и помог ему приподняться, игнорируя слабое сопротивление.
— Иди сюда. Обопрись на меня, если голова кружится. И не надо так на меня смотреть, будто я предлагаю тебе выпить яд. Это травы от Клары, они помогут убрать этот набат в твоих висках.
Лу замер, чувствуя тепло Мариуса. Его охватило дикое чувство неловкости. Стыд за то, что с ним «нянчатся», жгучей горечью стоял в горле. Он чувствовал себя обузой, маленьким ребенком, который не может даже ложку держать ровно.
— Мне не пять лет, Мариус, — буркнул он, отводя взгляд. — Мне тошно от того, что ты тратишь на меня время. Тебе же скучно. Ты просто делаешь это, потому что Клара просила.
Мариус замолчал. Он перестал улыбаться, и его рука, державшая чашку, на мгновение замерла. Он посмотрел на Лу — на его отекшее лицо, на дрожащие губы и на эту безнадежную попытку сохранить остатки гордости.
— Если бы я делал только то, что просит Клара, — голос Мариуса стал тихим и угрожающе низким, — я бы сейчас сидел на кухне и ел блинчики. А я здесь. С тобой. И если ты еще раз скажешь, что мне «скучно» или я здесь по принуждению… я заставлю тебя выпить этот отвар через соломинку, пока ты будешь висеть вниз головой. Понял?
Он поднес чашку к губам Лу.
— Пей. И не смей отворачиваться.
Лу послушно сделал глоток. Жидкость была горькой, но тепло приятно разлилось по груди. Он чувствовал, как рука Мариуса поддерживает его за плечо, и это прикосновение — одновременно властное и бережное — заставляло его упрямство медленно таять. Ему было стыдно, ему было неловко, но глубоко внутри, в самой темной части его души, Лу знал: если Мариус сейчас уйдет, он просто не выдержит этого дня.
— Глотай давай, — Мариус снова усмехнулся, возвращая свою привычную маску. — А то Милд уже на пороге, ждет, пока я освобожусь, чтобы попрощаться. Хочешь, чтобы он зашел и увидел, как ты тут нежничаешь со мной?
Лу мгновенно напрягся, его пальцы вцепились в руку Мариуса.
— Нет… не пускай его.
— Вот и ешь молча, — подытожил Мариус, поглаживая его по плечу. — Я никого сюда не пущу. Даже если мне придется забаррикадировать дверь твоим упрямством.
Мариус не успел отойти, когда дверь в спальню бесшумно отворилась. На пороге стоял Клара и Милд. В комнате на секунду повисло молчание .
Картина, представшая перед родителями, была неоднозначной: Лу, бледный и осунувшийся, нервно сжимал руку Мариуса, словно это была его последняя связь с реальностью. Его голова бессильно покоилась на плече старшего, а пальцы судорожно впивались в рукав его кофты. Мариус замер, не меняя позы, но его взгляд стал острым и настороженным.
Клара, чье сердце всегда было наполнено честным сочувствием, лишь мягко улыбнулась. Она не придала значения этой близости, видя в ней лишь естественное желание больного ребенка найти опору в старшем брате. Для неё это было лишь доказательством того, что Мариус действительно заботится о Лу, как она и просила.
Однако Милд… Его реакция была иной. На долю секунды его лицо, обычно спокойное и наблюдательное, исказилось. Глаза сузились, а в глубине зрачков вспыхнул тот самый холодный, эгоистичный огонь. Он смотрел на сцепленные руки сыновей так, словно они совершали нечто непозволительное, посягая на его личную территорию контроля. Воздух в комнате словно похолодел на несколько градусов.
Но маска вернулась на место мгновенно. Милд моргнул, и его выражение лица сменилось на мягкое, почти теплое. Он сделал шаг вперед, и его голос прозвучал удивительно участливо:
— Смотрю, наш лазарет в полном составе, — произнес он, и в этом тоне не было ни капли той угрозы, что мелькнула мгновением ранее. — Хорошо, что ты рядом с ним, Мариус. Ему сейчас нужна поддержка.
Милд подошел к кровати, и Лу непроизвольно сжал руку Мариуса еще сильнее, до белизны в костяшках.
— Как ты, сын? — Милд склонился над Лу, и его рука на мгновение зависла над его волосами, но так и не коснулась их. — Клара говорит, тебе совсем худо. Мы уезжаем, но я надеюсь, что к моему возвращению ты уже будешь на ногах. Мариус за тобой присмотрит, верно?
Мариус мягко кивнул, чувствуя, как Лу мелко дрожит под его рукой. Он видел это мимолетное изменение в лице отца и понимал: Милд ничего не забыл и ничего не пропустил. Эта «теплота» была лишь временным перемирием перед его отъездом.
— Нам пора, дорогой, — Клара мягко коснулась плеча мужа, увлекая его к выходу. — Пусть мальчики отдыхают. Им обоим нужно выспаться.
Когда дверь за ними закрылась, Лу наконец выдохнул, и его голова окончательно обмякла на плече Мариуса.
— Он видел… — прошептал Лу, закрывая глаза. — Мариус, он всё видел.
— Плевать, — отрезал Мариус, сильнее притягивая его к себе. — Завтра его здесь не будет. А сейчас — пей свой отвар и спи. Я никуда не уйду.
Как только за дверью воцарилась окончательная тишина, ознаменовавшая отъезд Милда, Лу резко отбросил одеяло. Его лицо всё еще было бледным, а в висках набатом била пульсирующая боль, но упрямство, копившееся в нем годами как единственный способ выживания, сейчас требовало выхода. Он не хотел быть «хрупким». Не хотел быть объектом жалости.
— Смотри, — бросил Лу Мариусу, который всё еще сидел на краю кровати с тем самым невыносимым выражением лица «я-твоя-единственная-опора». — Я могу стоять. Сам. Видишь?
Лу осторожно спустил ноги на пол. Ступни обожгло холодом, а колено предательски дрогнуло, но он вцепился пальцами в край матраса и рванулся вверх. Мир на мгновение качнулся, перед глазами поплыли серые пятна, но Лу выпрямился. Он стоял, пошатываясь, как новорожденный олененок, и тяжело дышал через нос.
Мариус не выдержал. Он откинулся назад, подпирая локтями матрас, и начал просто бессовестно смеяться.
— О боже, Лу! Ты сейчас похож на подвыпившего воробья, который пытается доказать, что он орел, — сквозь смех выдавил он, наблюдая, как Лу делает первый неуверенный шаг. — Твои ноги сейчас просто сложатся в оригами, упрямец. Сядь, пока не расшиб лоб.
— Заткнись! — Лу вспыхнул, и от этого прилива крови голова заболела еще сильнее. Он сделал еще шаг, но когда Мариус попытался протянуть руку, чтобы подстраховать его, Лу наотмашь оттолкнул его ладони. — Не трогай меня! Я не инвалид! Я… я просто затек!
Мариус, уже почти задыхаясь от смеха, резко вскочил. Он в два счета оказался позади Лу и, прежде чем тот успел среагировать, обхватил его сзади за плечи, буквально фиксируя в вертикальном положении.
— Так, ладно, каскадер, — прошептал Мариус прямо ему в затылок, продолжая посмеиваться. — Раз уж ты решил устроить шоу «Танцы со звездами», будем заново учиться ходить. Левой, правой, левой… Только не упади мне на тапки, они новые.
— Отпусти меня, придурок! — зашипел Лу, отчаянно пытаясь вырваться из этого захвата. — Я сам! Пусти, я сказал! Ты невыносимый, Мариус! Тебе что, в детстве мало внимания давали, что ты теперь ко мне приклеился?!
Мариус на мгновение затих, а затем резким, властным движением дернул Лу на себя, заставляя его спиной вжаться в свою грудь. Лу, потеряв равновесие, рефлекторно вцепился в крепкие руки Мариуса, ища опоры.
— Ого, какие мы дерзкие, — хмыкнул Мариус, и его смех сменился на низкий, вибрирующий тон. — Сначала «пусти», а потом вцепляешься так, что пальцы сводит. Определись уже, Лу-Лу.
Мариус перехватил его поудобнее, превращая захват в полноценное, тесное объятие. Лу продолжал брыкаться, его локти бессильно тыкались в ребра старшего, а из горла вырывались злые, сдавленные оскорбления.
— Ты конченный! Озабоченный придурок! Тебе лечиться надо! Отпусти! Тебе что, действительно так сильно хочется кого-то лапать?!
Мариус проигнорировал оскорбления. Он наклонился к самому уху Лу, обжигая его кожу горячим дыханием, от которого по спине парня пробежал электрический разряд. Мариус дождался секундного затишья и шепнул максимально интимную, тягучую фразу:
— Ты так забавно злишься… но я ведь чувствую, как твоё тело само просится обратно в мои руки, когда ты думаешь, что я не замечу.
Лу парализовало. Он рефлекторно замер, его дыхание стало судорожным и прерывистым. Густой, болезненный румянец залил его лицо и шею, становясь ярче с каждой секундой. Он всё еще пытался слабо ударять Мариуса по его рукам, но эти удары были похожи на касания крыльев мотылька — в них больше не было силы, только полное, оглушительное поражение перед этим голосом и этой близостью.
— С-сука… — выдохнул Лу, зажмуриваясь до цветных пятен. Его сердце колотилось где-то в горле, а жар от Мариуса за его спиной казался теперь единственным, что удерживало его от падения в бездну.
Мариус лишь тише рассмеялся, чувствуя свою полную победу, и сильнее прижал к себе это хрупкое, дрожащее существо, которое так отчаянно пыталось казаться сильным.
Мариус почувствовал, как сопротивление в руках Лу окончательно сменяется податливостью, и, не давая ему опомниться, потянул его на себя еще резче. Он буквально впечатал хрупкую спину Лу в свой торс, так что между ними не осталось даже миллиметра воздуха. Лу полностью уперся лопатками в его грудь, ощущая через тонкую ткань майки жар чужого тела и мерный, тяжелый стук сердца Мариуса.
Мариус затих на секунду, вдыхая запах шампуня и остатки лесного холода, исходящие от волос Лу. Его голос, когда он заговорил, стал опасно низким, вибрирующим прямо в затылок парня.
— Боже, Лу... — выдохнул он, и в этом вздохе слышалось с трудом сдерживаемое умиление, смешанное с хищной нежностью. — Ты хоть сам понимаешь, как это выглядит со стороны? Так и хочется просто затискать такое милое создание, чтобы ты вообще перестал брыкаться. Ты же настоящий котеночек, когда не пытаешься строить из себя колючего ежа. Маленький, дрожащий... мой.
Лу почувствовал, как по позвоночнику пробежала очередная волна электричества. Он хотел было выдать едкую тираду про «котеночка» и «затискать», но язык словно прирос к нёбу. Вместо этого он лишь сильнее вжался затылком в плечо Мариуса, стараясь скрыть пылающее лицо.
Мариус медленно наклонился и затяжно, почти собственнически поцеловал Лу в самую макушку. Этот жест был настолько интимным и лишенным привычного издевательства.
— Мариус... прекрати нести эту чепуху, — выдавил он из себя, хотя голос прозвучал скорее жалобно, чем грозно. — Ты... ты просто пользуешься тем, что я не могу тебя ударить. И вообще, у тебя самого манеры как у медведя, который нашел банку с медом и не знает, с какой стороны её облизать.
Лу попытался немного сдвинуться, его босые ступни судорожно перебирали по полу, осторожно стараясь не наступить на ноги Мариуса. Он помнил недавнюю шутку про «новые тапки» и, несмотря на всю свою браваду, в глубине души действительно боялся, что если он разозлит старшего по-настоящему, то Мариус быстро сменит милость на гнев.
— Смотри-ка, — Мариус заметил эти робкие движения его ног и снова тихо рассмеялся, обхватывая Лу поперек живота и приподнимая его на пару сантиметров над полом. — Боишься отдавить мне пальцы? Не переживай, я сегодня добрый. Но если ты сейчас же не расслабишься, я решу, что ты хочешь, чтобы я донес тебя до кровати на руках. А там, сам понимаешь, я могу и забыть, что обещал Кларе держать дистанцию.
Лу замер, чувствуя, как руки Мариуса на его животе сжимаются чуть крепче. Стыд, возбуждение и дикая слабость смешались в один невыносимый коктейль.
Тишина в комнате, казавшаяся после ухода Милда спасительным коконом, внезапно стала звенящей и тяжелой. Лу замер в крепком кольце рук Мариуса, чувствуя, как его собственное упрямство медленно тает, уступая место изматывающей слабости. Он опустил голову, прижимаясь макушкой к груди старшего, и прикрыл глаза, пытаясь унять бешеный ритм сердца. Тепло Мариуса обволакивало его, усыпляя бдительность, и Лу на мгновение позволил себе просто дышать, не думая о стыде или последствиях.
Спустя пару секунд этого зыбкого молчания, взгляд Лу, направленный в пол, зацепился за какое-то движение. В тени у самого плинтуса что-то шевельнулось — темное, многоногое и пугающе быстрое. Лу мгновенно оцепенел. Все его недавние попытки казаться сильным и независимым испарились в одно мгновение, вытесненные первобытным, иррациональным страхом.
Он резко сжался, буквально вжимаясь в Мариуса, и его пальцы мертвой хваткой вцепились в его предплечья.
Мариус, почувствовав эту внезапную судорогу страха, напрягся и вопросительно склонил голову, заглядывая Лу в лицо.
— Эй, ты чего? — его голос прозвучал с легкой тревогой, смешанной с недоумением. — Решил всё-таки проверить мои ребра на прочность или увидел привидение своего здравого смысла?
Лу не ответил. Его дыхание стало прерывистым, короткими рваными толчками вырываясь из груди. Он не мог оторвать взгляда от пола, где крупный, лохматый паук уверенно и неспешно полз прямо в сторону босых, беззащитных ступней Лу. Каждое движение длинных лапок насекомого отзывалось в мозгу Лу электрическим разрядом ужаса.
— Ма-мариус! — почти вскрикнул он, и этот возглас сорвался на хрип.
Не соображая, что делает, Лу буквально напрыгнул на него. Он впился всем телом в Мариуса, обхватывая его шею руками и закидывая ноги ему за спину, словно пытаясь забраться как можно выше, подальше от земли, по которой бродило это маленькое чудовище. Мариус, едва не потеряв равновесие от такого внезапного «штурма», рефлекторно подхватил его под бедра, прижимая к себе.
— Ого, — выдохнул Мариус, и на его лице расплылась удивленная, но довольная усмешка. Он начал осторожно поглаживать Лу по напряженной спине, чувствуя, как того мелко трясет. — Ну надо же. Кажется, этот восьминогий парень сделал за секунду то, чего я добивался все утро. Ты решил, что я — твоя персональная крепость, Лу-Лу?
Мариус заметил паука еще секунды две назад, но не придал ему значения, пока не увидел реакцию Лу.
— Ты что, серьезно так боишься этого несчастного паука? — он негромко рассмеялся, обдавая ухо Лу теплым дыханием. — Он же размером с твой мизинец. Наверное, он сам в шоке от того, какой переполох устроил.
— Иди нахрен, Мариус! — огрызнулся Лу, но при этом лишь сильнее вжался лицом в его шею, прячась от внешнего мира. Его пальцы судорожно перебирали волосы на затылке старшего.
Мариус продолжал стоять, удерживая Лу на руках, наслаждаясь этой вынужденной, но такой желанной близостью. Он чувствовал, как Лу постепенно успокаивается, но всё еще не спешит отпускать его. Спустя мгновение Лу зашевелился. Он не поднял головы, но Мариус почувствовал, как его губы коснулись кожи на шее, а горячее дыхание нежно согрело ключицу.
— Пожалуйста... — прошептал Лу так тихо, что звук почти потерялся в шуме их дыхания. — Убей его... Прошу тебя. Просто убери его отсюда.
Этот шепот, такой беззащитный и интимный, ударил по Мариусу сильнее любого признания. Он почувствовал, как по его собственному телу пробежала волна жара.
— Ладно, маленький трусишка, — нежно ответил Мариус, и в его голосе больше не было насмешки. — Твой герой идет на охоту. Только держись крепче, а то я не хочу, чтобы ты упал на своего врага в процессе битвы.
Мариус, не выпуская Лу из рук — тот весил не много и не мало, — медленно подошел к месту, где замер паук. Лу зажмурился так сильно, что перед глазами поплыли цветные пятна, и еще крепче обхватил шею Мариуса ногами.
Старший, сохраняя удивительное равновесие, свободной рукой схватил с тумбочки какой-то старый журнал. Раздался короткий, сухой хлопок бумагой о пол. Лу вздрогнул всем телом, вжимаясь в Мариуса до боли в ребрах.
— Всё, — негромко произнес Мариус, чувствуя, как напряжение в теле Лу начинает медленно спадать. — Монстр повержен. Твои ноги в безопасности, мой храбрый рыцарь в белой майке. Можешь открывать глаза... или можешь продолжать висеть на мне, я, в принципе, не против провести так остаток дня.
Лу медленно разомкнул веки, всё еще боясь смотреть вниз. Его лицо было совсем рядом с лицом Мариуса, и в этом полумраке, среди запаха пыли и тепла их тел, время словно остановилось.