чтдялч
ох, блин, я соизволила выложить продолжение, жду свои аплодисменты
-----------------------------------------------
Лу резко осознал, в какой позе застыл, и чувство реальности ударило по нему сильнее любого похмелья. Осознание того, что он висит на Мариусе, обхватив его ногами, как испуганный ребенок, вызвало мгновенную вспышку удушающего стыда. Он неловко дернулся и буквально спрыгнул с рук Мариуса, едва не подвернув щиколотку при приземлении.
— Это… это просто инстинкт! Рефлекс! — выпалил он, не поднимая глаз и уставившись в пол.
Лу стоял, пошатываясь, и переминался с ноги на ногу, стараясь унять дрожь в коленях. Его лицо пылало багровым румянцем, а макушка всё еще хранила тепло недавнего поцелуя. Он отчаянно пытался сделать вид, что голова не кружится, хотя стены комнаты начали медленно плыть перед глазами, превращаясь в размытые пятна.
Мариус лишь хмыкнул, наблюдая за этой жалкой попыткой вернуть независимость.
— Инстинкт, значит? — он сделал шаг вперед, сокращая дистанцию. — Удобный инстинкт. Другие в страхе бегут вон из комнаты, а ты прыгаешь прямо в эпицентр «опасности». Может, мне стоит почаще приносить сюда пауков, чтобы ты вспоминал о своем «рефлексе»?
Мариус протянул руку, желая придержать его за плечо, но Лу резко оттолкнул его. Ну, или попытался оттолкнуть. Его руки, лишенные сил, лишь слабо ткнулись в грудь Мариуса. Старшему даже не потребовалось напрягаться, чтобы устоять на месте; он воспринял этот жест как касание бабочки. С мягкой, но непреклонной силой Мариус осторожно подтолкнул Лу обратно в сторону кровати.
— Сядь, каскадер. Ты сейчас белее простыни.
Лу уперся ладонями в матрас, останавливая его.
— Нет! — выдохнул он, чувствуя, как внутри снова разгорается тот самый химический жар, смешанный со стыдом. — Я хочу вниз. Мне душно здесь… и жарко. Я пойду вниж. И не иди за мной! Слышишь? Не смей тащиться следом!
Лу развернулся и, стараясь сохранять максимально гордую осанку, направился к выходу. Мариус не стал его удерживать — он просто прислонился к дверному косяку, скрестив руки на груди, и начал откровенно смеяться, наблюдая за этим «триумфальным» шествием.
Сцену стоило снимать на камеру. Лу шел по коридору, периодически задевая плечом стены, словно корабль в сильный шторм. Когда он достиг лестницы, его уверенность заметно поубавилась. Он вцепился в перила так сильно, что костяшки пальцев побелели.
— Ну давай, чемпион! — крикнул ему вслед Мариус, едва сдерживая новый приступ хохота. — Первая ступенька — это самый сложный босс в этой игре! Главное, не перепутай ноги, а то мы узнаем, умеешь ли ты летать так же хорошо, как прыгать на шею!
Лу, не оборачиваясь, показал ему дрожащий кулак. Он медленно, с мучительной осторожностью опустил ногу на первую ступеньку. Колено предательски дрогнуло.
— Я… сам… могу! — пропыхтел он, хотя перед глазами всё плыло.
— Конечно, можешь! — поддакивал Мариус, медленно следуя за ним на приличном расстоянии, наслаждаясь каждым неловким движением Лу. — Ты сейчас похож на пингвина, который впервые вышел на лед после трех бутылок валерьянки. Очень грациозно, Лу! Прямо балет!
Лу замер на середине лестницы, тяжело дыша. Ему было дико стыдно, что Мариус видит эту борьбу с гравитацией, но жар внутри не давал вернуться в прохладу комнаты.
— Заткнись… просто заткнись и уйди… — простонал он, делая очередной шаг и едва не промахиваясь мимо ступеньки.
Мариус продолжал идти следом, его шаги были легкими и бесшумными по сравнению с тяжелым топотом Лу. Он издевался, подшучивал над каждым его «заносом» на поворотах, но его взгляд оставался прикованным к спине Лу, готовый в любую секунду рвануться вперед, если тот всё-таки решит «сосчитать» ступеньки собственным носом.
Этот путь до кухни в пустом доме стал для Лу самой длинной дорогой в жизни, где каждое слово Мариуса было колючим шипом, а собственная слабость — невыносимым бременем.
Лестница в пустом доме казалась Лу бесконечным хребтом доисторического чудовища. Каждая ступенька отдавалась в коленях предательской дрожью, а в висках — глухими ударами тяжелого молота. Когда он, наконец, коснулся подошвами ровного пола первого этажа, остатки сил покинули его тело так резко, словно кто-то выдернул пробку из сосуда. Мир вокруг качнулся, цвета выцвели до серого, и Лу понял, что его лимит исчерпан.
— Мне... плохо, — коротко выдохнул он, едва шевеля губами.
Голос прозвучал как шелест сухой листвы. Лу не успел сделать и шага к кухне — ноги просто превратились в вату. Он медленно, почти грациозно в своей немощи, опустился на колени прямо посреди коридора. Голова стала невыносимо тяжелой, и он обхватил её руками, зарываясь пальцами в спутанные волосы, пытаясь буквально удержать череп, который, казалось, вот-вот расколется от внутреннего давления.
Мариус, который всё это время следовал за ним тенью, остановился в паре шагов. Он тяжело, театрально выдохнул, засунув руки в карманы домашних брюк, и сверху вниз посмотрел на сжавшегося в комок подростка. В его глазах плясали чертики — та самая смесь искреннего беспокойства и неисправимого желания довести ситуацию до абсурда.
— Ну надо же, Лу, — протянул Мариус, и его голос в пустом доме прозвучал особенно гулко. — Не прошло и пяти минут, а ты уже на коленях передо мной. Я, конечно, знал, что мой авторитет непоколебим, но не думал, что ты решишь поклониться моему паху так скоро. Может, сразу перейдем к исповеди, или ты просто примериваешься, с какого ракурса я выгляжу внушительнее?
Лу замер. Шокирующая прямота и пошлость шутки подействовали на него как разряд электричества. Бордовый румянец мгновенно залил его бледное лицо, шею и даже кончики ушей. Он чувствовал, как кожа буквально горит от стыда.
— Мариус... иди ты на... — Лу не договорил.
Последнее слово застряло в горле, превратившись в невнятный хрип. У него не было сил даже на полноценное оскорбление. Пытаясь подняться, он действовал на автомате, почти вслепую. Его пальцы, ища опору, нащупали плотную ткань. Лу притянул себя вверх, опираясь ладонью о штанину Мариуса, прямо чуть выше колена, используя его ногу как устойчивый столб.
Мариус даже не шелохнулся, позволяя Лу использовать себя в качестве опоры, но его губы растянулись в хищной, самодовольной улыбке.
— Ого, — Мариус склонил голову набок, наблюдая за тем, как пальцы Лу судорожно вцепляются в его бедро. — Кажется, тебе там внизу очень понравилось, раз ты решил прикоснуться к «святыне». Знаешь, Лу, если ты так продолжишь, я могу неправильно понять твои намерения. Мой пах, конечно, привык к вниманию, но от тебя это... особенно пикантно.
Как только до затуманенного разума Лу дошло, обо что именно он опирается, он отдернул руку так, словно коснулся раскаленной плиты. Глаза его расширились от ужаса и осознания собственной неловкости. Он пошатнулся, едва не упав обратно, но упрямство заставило его выпрямиться.
Он развернулся и побрел вдаль по коридору, направляясь к кухне. Его походка была неровной: он пошатывался, периодически задевая плечом косяки дверей. Лу шел, покачивая головой в разные стороны, словно пытался стряхнуть с себя навязчивый голос Мариуса и ту липкую, постыдную атмосферу, которая сгущалась между ними с каждой секундой.
Мариус не спеша двинулся следом. Его «котеночек» был слишком слаб, чтобы защищаться, и слишком упрям, чтобы просить о пощаде.
— Эй, подожди, «ходячая катастрофа»! — крикнул Мариус, когда Лу в очередной раз едва не врезался в стену. — Если ты сейчас упадешь и разобьешь плитку на кухне, Клара заставит меня её чинить, а я сегодня в режиме «царя», мне работать не положено.
Лу ничего не ответил, лишь прибавил шагу, насколько это позволяли его дрожащие ноги. Он чувствовал, как в пустом доме, лишенном надзора Милда, границы между «правильно» и «нельзя» стремительно стираются, превращаясь в одну сплошную, обжигающую линию.
Мариус несколько минут молча наблюдал за этой процессией. Наблюдать за тем, как этот изможденный, пошатывающийся «котеночек» упрямо ползет в сторону кухни, Мариусу в какой-то момент просто надоело. Это зрелище вызывало в нем странную смесь из раздражения и неконтролируемого желания снова сгрести этот комок костей в охапку.
— Так, всё, шоу одного актера окончено, — громко произнес Мариус, в два широких шага сокращая дистанцию. — Твоя «гордая проходка» больше похожа на танец пьяного кузнечика. Если ты сейчас грохнешься на кафель, мне придется отскабливать тебя шпателем, а я сегодня планировал отдыхать.
Он не стал дожидаться очередного едкого ответа. Мариус осторожно, но властно перехватил Лу за талию, чувствуя под пальцами малую дрожь, и буквально развернул его в сторону гостиной. Лу попытался слабо брыкнуться, но Мариус лишь плотнее прижал его к своему боку, направляя к большому кожаному дивану.
— Иди сюда, горе ты мое луковое, — проворчал Мариус, усаживая и затем мягко заваливая Лу на подушки. — Лежи и не отсвечивай. Кухня отменяется по техническим причинам твоей полной непригодности к передвижению.
Лу, оказавшись в горизонтальном положении, почувствовал, как мир наконец-то перестал вращаться с бешеной скоростью. Однако стыд и злость никуда не делись. Он сердито дернул плечом, пытаясь высвободиться из-под взгляда Мариуса.
— Тупой надзиратель… — прошипел Лу, кутаясь в майку. — Тебе что, действительно доставляет удовольствие видеть меня в таком виде? Иди погладь свое эго в зеркало, а меня оставь в покое.
Мариус лишь хмыкнул, ничуть не задетый этим выпадом. Он сел в кресло напротив, закинув ногу на ногу, и с интересом уставился на Лу.
— Знаешь, — протянул он, — твое «красноречие» — единственный признак того, что ты еще не окончательно превратился в привидение. Лежи молча, я сейчас принесу тебе воды, а то у тебя губы скоро треснут от твоего ядовитого шипения.
Он поднялся и ушел на кухню, оставив Лу наедине с тишиной гостиной. Через пару минут Мариус вернулся со стаканом воды и пачкой печенья, которую явно стащил из заначки Клары. Он поставил всё это на кофейный столик и снова сел рядом, на край дивана.
— На, пей, — он протянул стакан. — И не вздумай говорить, что «сам можешь». Просто пей.
Лу нехотя приподнялся, сделал несколько глотков, чувствуя, как холодная вода немного проясняет сознание. Он посмотрел на Мариуса — тот сидел совсем рядом, его лицо в косых лучах света казалось спокойным и даже… почти добрым, если забыть про недавние шутки про пах.
— Почему ты такой... — тихо отповедал Лу, ставя стакан обратно.
Мариус пожал плечами, потянувшись к печенью.
— Потому что ты слишком серьезный, Лу. Если я не буду над тобой подшучивать, ты просто захлебнешься в своей драме. Ну.. и страхе тоже. Считай это шоковой терапией. А теперь ешь печенье, пока я не решил, что тебя нужно кормить с рук. Учитывая твою недавнюю «опору» на мою ногу, я думаю, ты оценишь такой сервис.
Лу закатил глаза, но всё же взял печенье. В пустом доме, без тяжелого присутствия отца, эти перепалки с Мариусом казались чем-то нормальным, почти уютным.
День тянулся медленно, заполняя пустой дом вязким полуденным зноем, который пробивался сквозь плотные шторы гостиной. Мариус действительно не отходил от Лу ни на шаг, но делал это без лишнего пафоса. Его забота проявлялась в коротких, почти машинальных жестах: поправить край пледа, подвинуть стакан с водой поближе, мимоходом коснуться ладонью лба, проверяя жар.
Весь этот день Лу пытался бороться с собственной немощью. Несколько раз он предпринимал попытки встать с дивана, упрямо сжимая челюсти и игнорируя предательскую дрожь в коленях. Он хотел доказать — прежде всего самому себе, — что вчерашний кошмар и те три таблетки не сломали его окончательно. Но каждый раз, стоило ему только опереться локтями о подушки, Мариус оказывался рядом.
Старший лишь коротко усмехался, видя эти бесплодные попытки.
— Сядь, чемпион, — бросал он, не отрываясь от телефона. — Медаль за упрямство я тебе и так выпишу.
Лу уже сидел на диване, тяжело дыша и чувствуя, как виски снова начинают пульсировать. Он замер, собираясь с силами для очередного рывка, как вдруг почувствовал на плече теплую ладонь. Мариус даже не смотрел на него, продолжая листать ленту новостей другой рукой, но этот жест был красноречивее любых слов: он его не пустит. Лу сдулся, как проколотый мяч, и снова откинулся на спинку.
— Время спать, — негромко произнес Мариус. Он чуть качнул плечом в сторону Лу, давая понять, что тот может на него опереться. — Приземляйся.
Лу помедлил. Ему было неловко от этой вынужденной близости, от того, что его «нянчат», но холод внутри и слабость были сильнее гордости. Он осторожно, почти извиняясь, коснулся плеча Мариуса своей головой. Майка старшего, в которую Лу всё еще был одет, пахла домом и спокойствием.
Мариус себе улыбнулся и просто продолжал сидеть рядом, чувствуя вес Лу на своем плече, и размеренно тыкал по экрану телефона. Этот ритмичный звук — «тап-тап» — в тишине комнаты действовал на Лу усыпляюще.
— Слушай, упрямец, — Мариус на мгновение отложил телефон и посмотрел в окно. — Если тебе станет совсем хреново, ты просто скажи мне. Не надо тут геройствовать и изображать из себя атланта. Я всё равно замечу раньше, чем ты упадешь.
Лу ничего не ответил, лишь плотнее прижался к его плечу, закрывая глаза. Ему не нужны были длинные речи. Этого короткого признания и руки на плече было достаточно.
Ночь дышала прохладой, и в гостиной установилась та особенная тишина, когда каждый звук кажется значимым. Время соответствовало ближе к 4 утра. Лу проснулся внезапно. Сначала он просто лежал, глядя в темноту, но вскоре его внимание привлекло странное, чуть сбивчивое дыхание рядом.
Мариус, который обычно казался непоколебимой скалой, сейчас выглядел иначе. В полумраке его фигура потеряла привычную жесткость. Лу прислушался: дыхание старшего было учащенным, едва заметно прерывистым. Оно не было тяжелым, скорее каким-то тревожным, коротким. Лу осторожно, боясь потревожить этот хрупкий сон, протянул руку и едва коснулся его торса. Под пальцами он почувствовал легкую, почти неуловимую дрожь, которая пробегала по телу Мариуса. Рука, всё еще лежавшая на плече Лу, заметно напряглась, пальцы чуть дрогнули.
Раньше Лу был слишком поглощен собственной болью и страхом, чтобы заметить это. Он и не догадывался, что Мариус тоже может быть таким — беззащитным во сне, с этим торопливым, неровным ритмом сердца.
Мариус начал медленно заваливаться на бок, постепенно сползая в более удобное, горизонтальное положение. Лу, стараясь не шуметь, мягко подтолкнул его, помогая голове Мариуса опуститься на мягкие подушки. Когда тот наконец устроился, Лу замер в нерешительности. Неловкость на мгновение сковала его, но холод ночи и потребность в тепле оказались сильнее.
Он осторожно, почти беззвучно, пристроился рядом. Используя плечо Мариуса как самую надежную подушку, Лу прижался к нему, стараясь не причинить беспокойства. Как только он накрыл их обоих краем мягкого пледа, произошло нечто удивительное. Мариус, не просыпаясь, рефлекторно повел своими бледными, изящными руками. Они не были бугристыми от мышц, но в них чувствовалась скрытая сила и какая-то особенная правильность.
Эти руки мягко обхватили Лу, притягивая его к себе. Мариус сжал его в объятиях так нежно и одновременно крепко, словно Лу был его единственным спасением в море ночных теней. В этом жесте не было властности — только тихая, сонная нужда.
Мариус что-то неразборчиво пробормотал себе под нос, уткнувшись лицом в плечо Лу. Этот звук был похож на тихое, довольное мурчание. Он словно нашел то, что искал всю ночь. Постепенно его сбивчивое дыхание начало выравниваться. Ритм стал спокойным, глубоким и размеренным. Тревожная дрожь исчезла, сменившись ровным теплом спящего человека.
Лу лежал, не смея пошевелиться, и слушал, как успокаивается сердце Мариуса. В этой нежности, в этом сонном бормотании было столько доверия, что у Лу защипало в глазах. Здесь, в пустом доме, они наконец-то могли просто быть рядом, согревая друг друга и не боясь завтрашнего дня.
Лу прикрыл глаза, чувствуя, как спокойствие Мариуса передается и ему. Сон пришел быстро — легкий и чистый, без кошмаров и теней прошлого.
Ночь дышала прохладой, и в гостиной установилась та особенная тишина, когда каждый звук кажется значимым. Лу проснулся внезапно. Сначала он просто лежал, глядя в темноту, но вскоре его внимание привлекло странное, чуть сбивчивое дыхание рядом.
Мариус, который обычно казался непоколебимой скалой, сейчас выглядел иначе. В полумраке его фигура потеряла привычную жесткость. Лу прислушался: дыхание старшего было учащенным, едва заметно прерывистым. Оно не было тяжелым, скорее каким-то тревожным, коротким. Лу осторожно, боясь потревожить этот хрупкий сон, протянул руку и едва коснулся его торса. Под пальцами он почувствовал легкую, почти неуловимую дрожь, которая пробегала по телу Мариуса. Рука, всё еще лежавшая на плече Лу, заметно напряглась, пальцы чуть дрогнули.
Раньше Лу был слишком поглощен собственной болью и страхом, чтобы заметить это. Он и не догадывался, что Мариус тоже может быть таким — беззащитным во сне, с этим торопливым, неровным ритмом сердца.
Мариус начал медленно заваливаться на бок, постепенно сползая в более удобное, горизонтальное положение. Лу, стараясь не шуметь, мягко подтолкнул его, помогая голове Мариуса опуститься на мягкие подушки. Когда тот наконец устроился, Лу замер в нерешительности. Неловкость на мгновение сковала его, но холод ночи и потребность в тепле оказались сильнее.
Он осторожно, почти беззвучно, пристроился рядом. Используя плечо Мариуса как самую надежную подушку, Лу прижался к нему, стараясь не причинить беспокойства. Как только он накрыл их обоих краем мягкого пледа, произошло нечто удивительное. Мариус, не просыпаясь, рефлекторно повел своими бледными, изящными руками. Они не были бугристыми от мышц, но в их линиях чувствовалась скрытая сила и какая-то особенная правильность.
Эти руки мягко обхватили Лу, притягивая его к себе. Мариус сжал его в объятиях так нежно и одновременно крепко, словно Лу был его единственным спасением в море ночных теней. В этом жесте не было властности — только тихая, сонная нужда.
Мариус что-то неразборчиво пробормотал себе под нос, уткнувшись лицом в плечо Лу. Этот звук был похож на тихое, довольное мурчание. Он словно нашел то, что искал всю ночь. Постепенно его сбивчивое дыхание начало выравниваться. Ритм стал спокойным, глубоким и размеренным. Тревожная дрожь исчезла, сменившись ровным теплом спящего человека.
Лу лежал, не смея пошевелиться, и слушал, как успокаивается сердце Мариуса. В этой нежности, в этом сонном бормотании было столько доверия, что у Лу защипало в глазах. Здесь, в пустом доме, они наконец-то могли просто быть рядом, согревая друг друга и не боясь завтрашнего дня.
Лу прикрыл глаза, чувствуя, как спокойствие Мариуса передается и ему. Сон пришел быстро — легкий и чистый, без кошмаров и теней прошлого.
Проснется ли Мариус первым, обнаружив Лу в своих объятиях, или они так и проспали до самого полудня, наслаждаясь тишиной?
Утро в доме наступило незаметно. Светлеющее небо окрасило гостиную в мягкие жемчужные тона, а тяжелые ночные тени отступили к углам. Лу проснулся первым от тихого, едва уловимого звука — поворота ключа в замке. Это была Клара. Видимо, ночное дежурство или непредвиденная задержка на работе заставили её вернуться лишь к рассвету, а не поздним вечером, как она планировала.
Лу не пошевелился. Он чувствовал, как размеренно вздымается грудь Мариуса под его щекой. Тот всё еще крепко спал, его руки по-прежнему нежно, но надежно обнимали Лу, словно защищая от всего мира. Дыхание Мариуса было спокойным, а та тревожная дрожь, что пугала Лу ночью, бесследно исчезла.
Шаги Клары были почти бесшумными. Она вошла в гостиную, устало поправляя растрепавшиеся волосы, и замерла на пороге. Увидев спящих мальчиков на диване, сплетенных в одно целое под общим пледом, она на мгновение задержала дыхание. Её доброе лицо смягчилось, а в глазах блеснула смесь облегчения и щемящей грусти. Она видела в этой картине не что-то запретное, а высшее проявление доверия — двух израненных детей, которые нашли утешение друг в друге, пока «хищника» нет дома.
Клара осторожно подошла ближе. Она видела, что лицо Лу стало чище, отек почти сошел, а на губах Мариуса застыло выражение глубокого покоя. Она не стала их будить. Вместо этого она тихонько поправила сползший край пледа, едва коснувшись руки Мариуса, и так же бесшумно ускользнула на кухню.
Лу приоткрыл глаза и посмотрел на профиль Мариуса в утреннем свете. Он знал, что Клара видела их, но почему-то это больше не вызывало у него того обжигающего стыда.
— Мариус… — тихо прошептал он, едва касаясь губами его плеча. — Пора вставать.
Мариус что-то невнятно промычал, не открывая глаз, и лишь крепче прижал Лу к себе, утыкаясь носом в его волосы.
— Еще пять минут, малявка… — пробормотал он сонно. — Милд еще не вернулся. Дай мне досмотреть сон, где ты не такой вредный.
Лу невольно улыбнулся. Запах свежего кофе, доносившийся из кухни, и тепло рук Мариуса создавали иллюзию того, что этот мир может быть добрым.
Мариус, который проснулся чуть раньше, не удержался. Его длинные, бледные пальцы начали легонько пробегать по ребрам Лу, вызывая ту самую невыносимую щекотку, от которой парень мгновенно начал ежиться под пледом.
— Перестань… — сонным, тягучим голосом пробормотал Лу, пытаясь отпихнуть руку Мариуса, но его собственные движения были вялыми и неловкими. — Мариус, ну хватит… утро же еще.
— Утро? Малявка, уже одиннадцатый час, — Мариус негромко рассмеялся, и этот звук, низкий и хриплый после сна, отозвался в груди Лу приятной вибрацией. — Ты проспал всё на свете. Посмотри на себя: волосы дыбом, щека красная от подушки… Настоящее заспанное недоразумение.
Мариус не обратил внимания на слабые протесты. Вместо того чтобы отстраниться, он подался вперед и крепко обнял Лу, практически полностью накрывая его своим телом. Он зарылся носом в мягкие, спутанные волосы на макушке Лу и начал ласково тереться о них головой, вдыхая знакомый домашний аромат.
— Боже-е-е, какой ты милый, серьезно, — выдохнул Мариус, и в его голосе больше не было привычной колкости, только какая-то беззащитная, сонная нежность. — Прямо хочется завернуть тебя в этот плед и никуда не выпускать. Будешь моим личным комнатным котенком.
Лу замер, чувствуя, как от этих слов по телу разливается истома. Упрямство, которое обычно служило ему щитом, сейчас казалось чем-то далеким и ненужным. Он перестал сопротивляться и просто обмяк в руках Мариуса, чувствуя, как его бледные, идеальные руки смыкаются на его талии.
— Ты… ты дебил, — шепнул Лу, но в этом шепоте не было злости. Он осторожно положил голову на грудь Мариуса, слушая его спокойное, выровнявшееся сердцебиение.
Мариус продолжал медленно поглаживать его по спине, перебирая пальцами ткань майки. Его движения были такими плавными и ритмичными, что Лу снова начало клонить в сон. В пустом доме, где Клара тихо шуршала на кухне, а Милд был далеко, это мгновение казалось Лу самым ценным, что у него когда-либо было.
— Эй, не засыпай обратно, — Мариус коснулся губами его виска, оставив там мимолетный, почти невесомый поцелуй. — Клара там, кажется, блинчики затеяла. Если мы не придем через пять минут, она решит, что мы тут друг друга съели от голода.
Мариус чуть отстранился, заглядывая Лу в глаза. Его взгляд был чистым и теплым, лишенным всякой иронии. Он осторожно убрал упавшую прядь с глаз Лу и нежно провел большим пальцем по его скуле.