недопонимание
Вечер вползал в особняк серыми, удушливыми тенями. В доме воцарилась та вязкая, противоестественная тишина, которая бывает лишь в местах, где каждый вдох пропитан ложью. Лу лежал на кровати, отвернувшись к стене. Его взгляд был прикован к трещине в обоях, которую он изучил до последнего миллиметра. Под бинтами на руках кожа не просто зудела - она пульсировала в такт бешеному ритму сердца.
За стеной, в комнате Мариуса, тлела ярость. Лу слышал каждое движение старшего: тяжелые, неровные шаги, скрип половиц и глухие удары кулаком о дерево. Мариус закипал. Его бесило собственное бессилие, бесило, что Милд - этот холеный ублюдок - умудряется ломать Лу прямо у него на глазах, прикрываясь маской заботы.
- Тварь... какая же он тварь... - доносилось сквозь стену хриплое, надломленное ворчание Мариуса. Он матерился - отрывисто, зло, едва слышно для окружающих, но Лу ловил каждое слово. Каждое «блять» и «сука» отдавалось в теле Лу мелкой, судорожной дрожью. Резкость Мариуса пугала его сейчас не меньше, чем холодность отца.
В это время в главной спальне Милд и Клара полулежали на широкой кровати перед огромным экраном телевизора. Шел какой-то старый фильм, но Клара почти не смотрела на экран. Она нервно теребила край пледа, прислушиваясь к звукам дома.
- Милд, дорогой, - тихо начала она, поворачивая голову к мужу. - Ты слышишь Мариуса? Он сам не свой. А Лу... я заходила к нему час назад, он весь горячий. Кажется, у него поднимается температура.
Милд небрежно приобнял её за плечи, не отрываясь от фильма.
- Они просто переутомились, милая. Каникулы были короткими, а возвращение в город всегда дается тяжело.
- Нет, это что-то другое, - Клара вздохнула, прижимаясь к его плечу. - Им нужен настоящий отдых. Без этой школьной суеты. Знаешь, я, пожалуй, завтра позвоню директору и возьму им больничный на пару дней. Пусть просто побудут дома, придут в себя. Я приготовлю им бульон, прослежу, чтобы Лу выпил лекарства.
Милд на мгновение замер. Перспектива того, что Лу останется дома под круглосуточным присмотром Клары, не входила в его планы, но он быстро вернул лицу безмятежное выражение.
- Как скажешь, милая. Если ты считаешь, что так будет лучше... ты у нас самая заботливая. [1]
Наверху Лу чувствовал, как нервное напряжение достигает пика. Вибрации ярости, исходящие от Мариуса, сводили его с ума. Ему отчаянно, до боли в груди, хотелось, чтобы Мариус просто зашел, просто наорал или обнял - лишь бы эта стена исчезла.
Лу сполз с кровати и, шатаясь, подошел к стене. Он прижался к холодным обоям щекой и, зажмурившись, едва слышно прошептал:
- Мариус...
За стеной наступила мгновенная, звенящая тишина. Лу задержал дыхание, ожидая чего угодно, но только не этого.
- Лу, пошел нахуй! - Голос Мариуса, искаженный переполнявшим его гневом и бессилием, ударил по ушам, как физический разряд. [2]
Лу замер. Мир вокруг него на секунду перестал существовать. Он впал в какой-то странный, липкий ступор, не в силах даже отойти от стены. Сердце, кажется, просто перестало биться.
Затем пришел вдох - судорожный, рваный, обжигающий легкие. Лу почувствовал, как первая горячая слеза сорвалась с ресниц и поползла по щеке. Он мгновенно отпрянул от стены, словно она была раскалена, и бросился обратно на кровать.
Он уткнулся лицом в подушку, с силой вжимаясь в неё, стараясь спрятать свои слезы даже от самого себя. Он не плакал навзрыд - он просто задыхался в этой вате, чувствуя, как последняя нить, связывавшая его с реальностью, окончательно лопнула. Мариус оттолкнул его. Самый близкий, самый наглый и самый нужный человек в этом доме просто вычеркнул его из своей жизни одним резким словом.
Лу лежал в темноте, обнимая подушку, и чувствовал, как температура, о которой говорила Клара, начинает медленно сжигать его изнутри, превращая реальность в кошмарный сон.
Утро в особняке началось с болезненного, серого марева, которое окутало комнату Лу. Он проснулся не от звука будильника, а от резкого приступа тошноты, который скрутил желудок тугим узлом. Горло обжигало сухостью, а голова казалась неестественно тяжелой, словно наполненной свинцом. Лу попытался приподняться на локтях, но мир вокруг него качнулся, и он бессильно рухнул обратно на подушки. Бинты на руках под длинными рукавами кофты казались невыносимо горячими, кожа под ними нестерпимо зудела, но сил даже на то, чтобы почесаться, не было.
Мысль о еде вызывала у него содрогание. Желудок протестовал против любого намека на завтрак, а во рту стоял металлический привкус вчерашнего страха. Лу плотно сжал губы, давая себе немую клятву: никто не должен узнать. Если Милд поймет, что он слаб, это станет новым поводом для издевательских «уроков медицины».
На первом этаже царила совершенно иная атмосфера. Из кухни доносились звуки легкого, жизнерадостного джаза, доносящегося из колонок. Милд и Клара, казалось, решили устроить себе утро абсолютной идиллии. Клара в светлом домашнем халате порхала у плиты, помешивая ароматный соус, а Милд, закатав рукава дорогой рубашки, помогал ей нарезать фрукты.
- Дорогой, прибавь немного громкости, - смеялась Клара, слегка покачивая бедрами в такт музыке. - Давно мы так не завтракали вместе.
Милд мягко обнял её за талию, проходя мимо к холодильнику, и мимоходом поцеловал в висок.
- Ты права, милая. В этой суете мы совсем забыли про тихие утра. Тебе идет этот свет, ты сияешь.
Они вместе склонились над столом, обсуждая консистенцию теста для блинов, и со стороны это выглядело как ожившая картинка из журнала о счастливой жизни. Милд вел себя безупречно: он шутил, подавал жене приборы и выглядел как человек, чья совесть чиста, а сердце полно любви.
Мариус в своей комнате наконец утих. Буря, бушевавшая в нем всю ночь, оставила после себя лишь выжженное поле и холодную, пульсирующую пустоту. Он ненавидел этот дом, ненавидел Милда и - в этот момент - ненавидел Лу за его бесконечную покорность. Резкое «пошел нахуй», брошенное через стену, всё еще звенело у него в ушах, вызывая горький привкус вины, который он старательно заглушал злостью.
Он вышел из комнаты, натянув капюшон толстовки. Его шаги по лестнице были тяжелыми и методичными. Зайдя на кухню, он даже не взглянул на накрытый стол.
- О, Мариус! - Клара обернулась к нему с сияющей улыбкой. - Садись скорее, всё почти готово. У меня для вас новости: я позвонила в школу и освободила вас обоих на пару дней. Вам нужно отдохнуть, прийти в себя. Лу совсем разболелся, а ты... ты тоже выглядишь уставшим.
Мариус замер у порога. Его лицо оставалось непроницаемым, словно высеченным из камня.
- Ясно, - коротко бросил он, даже не глядя на мать.
- Мы решили, что семейный покой сейчас важнее всего, - добавил Милд, небрежно протирая нож полотенцем. - Ты согласен, Мариус?
- Угу, - односложно ответил парень, разворачиваясь к выходу. - Я ухожу.
- Куда? А завтрак? - Клара растерянно всплеснула руками. - Мы ведь только...
- Гулять, - отрезал Мариус, уже хватая куртку в прихожей. - Буду поздно вечером. Не ждите.
- Но Мариус, я еще не... - Клара не успела договорить. Тяжелая входная дверь захлопнулась с глухим, окончательным звуком, от которого в холле задрожали стекла.
Клара расстроенно опустила плечи, глядя на закрытую дверь. Милд тут же оказался рядом, мягко притягивая её к себе.
- Не расстраивайся, милая. Он просто подросток, ему нужно личное пространство. Дай ему время, он вернется, когда остынет. Давай лучше займемся завтраком, Лу ведь скоро спустится.
Наверху Лу, услышав звук захлопнувшейся двери, из последних сил заставил себя встать. Шатаясь и придерживаясь за стену, он подошел к окну. Вид во двор плыл перед глазами, но он четко увидел широкую спину Мариуса в знакомой куртке.
Мариус шел быстро, не оглядываясь. Он направлялся не к гаражу с байком, а в противоположную сторону - туда, где городские постройки сменялись густыми зарослями старого леса. Лу провожал его взглядом, пока фигура Мариуса не скрылась за деревьями.
Чувство одиночества, острое и холодное, прошило Лу насквозь. Мариус ушел. Ушел туда, где нет стен, нет Милда и нет «поломанного» Лу. Тошнота снова подкатила к горлу, и Лу бессильно опустился на пол прямо под окном, прижимаясь лбом к холодному стеклу. Ему хотелось крикнуть, вернуть его, извиниться за всё, но из его горла вырвался лишь тихий, едва слышный всхлип, который тут же утонул в звуках веселой музыки, доносившейся снизу.
Лес встретил Мариуса колючим холодом и оглушительным безмолвием, которое не лечило, а лишь сильнее выкручивало нервы. Он шел напролом, не выбирая тропинок, ломая сухие ветки под тяжелыми ботинками. Каждый хруст отдавался в его голове эхом вчерашнего удара в стену.
- Придурок, какой же ты придурок... - рычал он себе под нос, срывая злость на ни в чем не повинной листве.
Его бесило всё. Бесило, что он сорвался на Лу, который и так едва держался на плаву. Бесило, что Милд внизу играет в «идеальный завтрак», пока его сын наверху медленно умирает от страха и лихорадки. Мариус остановился у старого, поваленного грозой дуба и со всей силы ударил кулаком по стволу. Кора ободрала костяшки, брызнула мелкая крошка, но физическая боль была почти приятной - она хотя бы на секунду заглушила ту вязкую, черную ярость, что душила его изнутри.
Он сел на холодный ствол, обхватив голову руками. Перед глазами стояло бледное лицо Лу и его едва слышный шепот через стену. «Пошел нахуй», - повторил Мариус свои же слова, и от этого звука его передернуло. Он знал, что Лу сейчас один. Знал, что Милд где-то рядом. И это знание жгло его сильнее, чем любая обида.
Тем временем в особняке Клара, стараясь не греметь посудой, поднялась на второй этаж. В руках она несла поднос: легкий куриный бульон, пара тостов и стакан воды с лимоном. Музыка снизу всё еще доносилась приглушенным фоном, создавая сюрреалистичное ощущение нормальности.
Она тихо толкнула дверь в комнату Лу.
- Лу, милый, я принесла тебе немного еды...
Слова застряли у неё в горле. Поднос едва не выскользнул из рук. Лу не был в кровати. Он сидел на полу прямо под окном, привалившись головой к ледяному стеклу. Его кожа была землистого цвета, а губы казались почти синими. Он даже не обернулся на звук, лишь его плечи мелко, судорожно вздрагивали.
- Господи, Лу! - Клара быстро поставила поднос на комод и бросилась к нему. - Что ты здесь делаешь? Ты весь ледяной!
Она попыталась приподнять его, и Лу наконец открыл глаза. Его взгляд был затуманенным, расфокусированным. Он посмотрел на Клару, но, казалось, увидел кого-то другого.
- Он ушел... - прошептал Лу, и из его глаз, не мигая, покатились слезы. - Клара, он ушел в лес. Он больше не вернется.
- Кто, Мариус? - Клара прижала его голову к своей груди, пытаясь согреть своим телом. - Вернется, конечно вернется. Он просто вспыльчивый, ты же знаешь. Давай, вставай, тебе нужно в постель.
Она помогла ему подняться, чувствуя, как его тело обмякло, став пугающе легким. Когда она уложила его и накрыла одеялом, Лу внезапно перехватил её руку. Его пальцы были горячими, сухими от жара.
- Не говори папе, - выдохнул он, и в его голосе прорезался такой животный ужас, что Клара невольно вздрогнула. - Пожалуйста. Не говори, что мне плохо.
Клара замерла. В этот момент пазл в её голове окончательно сложился. Она вспомнила ожог от чая, бинты, его вечный страх и эту фразу про «помощь». Она сжала его ладонь, и её лицо стало непривычно суровым.
- Не скажу, Лу. Обещаю. Я скажу, что ты просто спишь. Спи, маленький. Я буду сидеть здесь.
Лу закрыл глаза, чувствуя, как тошнота отступает под тяжестью лихорадки. Он засыпал, а в лесу Мариус всё еще сидел на поваленном дереве, глядя в сторону дома, который стал для них обоих клеткой, и медленно, по миллиметру, его ярость начинала превращаться в холодный, расчетливый план мести.
Клара продолжала вести свою опасную игру. Стоя в дверях комнаты Лу, она казалась воплощением спокойствия, хотя сердце её колотилось о рёбра. Когда Милд, привлечённый тишиной, остановился в коридоре, она лишь плотнее прижала к себе стопку белья, служащую ей импровизированным щитом. «Он спит, милый, - прошептала она, приложив палец к губам. - У него был тяжёлый день, пусть восстановит силы. Я зайду к нему позже с чаем». Милд, чьё лицо в полумраке напоминало суровую маску, вырезанную из камня, ещё несколько секунд буравил взглядом закрытую дверь, но в конце концов лишь коротко кивнул и тяжело зашагал прочь, оставив Клару одну в звенящей тишине коридора.
В это время Мариус, просидев на замшелом бревне в гуще леса гораздо дольше, чем планировал, наконец поднялся. Лесной воздух, пропитанный сыростью и хвоей, так и не принёс ему желанного успокоения - лишь заморозил гнев, превратив его в твёрдый стержень внутри. Он не был готов возвращаться. Его тянуло туда, где одиночество было абсолютным.
Он двинулся дальше в чащу, по едва заметной тропе, которую знал только он. Ветки кустарников цеплялись за одежду, словно пытаясь удержать, но он упорно продирался вперёд, пока из-за переплетения старых елей не показался силуэт заброшенного домика. Это было серое, покосившееся строение с провалившейся крышей - место, где время, казалось, остановилось десятилетия назад. Здесь Мариус всегда находил убежище, когда мир вокруг становился невыносимым.
Он сел на порог дома, ощущая спиной холод старого дерева. Лес вокруг замер, погрузившись в то особое оцепенение, которое наступает лишь перед самым закатом, когда птицы уже смолкли, а ночные хищники еще не вышли на охоту. Мариус так и остался сидеть на пороге заброшенного дома, неподвижный, словно часть этого ветхого строения. В какой-то момент он медленно вытянул из кармана телефон. Экран вспыхнул резким, мертвенно-белым светом, на мгновение высветив осунувшееся лицо парня и глубокие тени под его глазами. Мариус несколько секунд смотрел на пустой дисплей, словно ожидая сообщения, которое решит всё за него, но затем решительно нажал на кнопку питания. Экран погас, погружая поляну в еще более густую тьму, и Мариус снова остался наедине со своими мыслями.
Тем временем в доме Милда тяжелое марево забытья начало медленно отпускать Лу. Его пробуждение не было резким; оно походило на медленное всплытие из мутной, ледяной глубины. Сначала вернулись звуки: далекое тиканье настенных часов в коридоре, которое ввинчивалось в виски тонким сверлом, и приглушенный ропот ветра за окном.
Лу открыл глаза, но мир вокруг оставался расплывчатым пятном. Веки казались налитыми свинцом, а каждое мигание отзывалось пульсирующей болью в затылке. Он лежал неподвижно, боясь пошевелиться, чувствуя, как простыня неприятно липнет к коже - тело было покрыто холодным испариной. В голове обрывками всплывали события прошедшего дня, перемешиваясь с остатками липких кошмаров, которые он только что оставил по ту сторону сна.
С трудом приподнявшись на локтях, Лу почувствовал, как комната качнулась, словно палуба корабля во время шторма. Он замер, судорожно вцепившись пальцами в край матраса, пока мир не обрел относительную устойчивость. Горло пересохло так сильно, что каждый вдох казался глотком раскаленного песка. Он попытался позвать Клару, но из груди вырвался лишь слабый, едва слышный хрип.
В полумраке комнаты предметы казались чужими и угрожающими. Угол шкафа напоминал затаившуюся фигуру, а тени от занавесок причудливо изгибались на полу. Лу медленно спустил ноги с кровати, ощутив ступнями ледяной холод досок. Это прикосновение немного привело его в чувство. Он сидел, ссутулившись, обхватив себя руками за плечи, и пытался осознать, сколько времени он провел в этом беспамятстве и почему тишина в доме кажется такой зловещей и неестественной. Каждое движение давалось ему с колоссальным трудом, словно он заново учился управлять собственным телом, которое внезапно стало тяжелым и непослушным.Лу не успел. В тот самый миг, когда он сделал решающий шаг к лестнице, массивная фигура Милда возникла в дверном проеме кухни. Свет из-за его спины очертил резкий, подавляющий силуэт, превращая отца в темного исполина, заполнившего собой всё пространство коридора.
Милд замер. Его взгляд, тяжелый и проницательный, мгновенно сфокусировался на сыне. Лу застыл на месте, босой, в измятой одежде, с мертвенно-бледным лицом, на котором лихорадочно горели глаза. Воздух в коридоре в одно мгновение стал густым, как патока, - дышать стало трудно.
- И куда это мы собрались в таком виде? - голос Милда прозвучал непривычно тихо, но в этой тишине таилась угроза посильнее любого крика.
Он медленно двинулся навстречу Лу, не сводя с него глаз. Каждый шаг отца отдавался в ушах Лу гулким ударом. Милд остановился всего в паре шагов, и Лу почувствовал исходящий от него запах крепкого табака и тяжелой, изнуряющей работы. Отец окинул его взглядом с ног до головы, задержавшись на дрожащих руках сына, которые тот тщетно пытался спрятать за спиной.
- Клара сказала, ты спишь мертвым сном, - Милд прищурился, и в глубине его зрачков промелькнуло нечто похожее на разочарование, смешанное с холодным подозрением. - Выглядишь ты паршиво, Лу. Будто призрака увидел. Или... сам стал одним из них.
Отец протянул руку и железной хваткой взял Лу за подбородок, заставляя смотреть прямо в глаза. Лу чувствовал холод пальцев Милда и понимал, что любая ложь сейчас рассыплется в прах. В голове предательски шумело, а пол под ногами снова начал медленно уплывать в сторону.
- Что с тобой происходит на самом деле? - надавил Милд, и его голос стал жестче. - Хватит этих игр в «мигрени». Говори сейчас же, или я сам найду ответ в твоей комнате.
Лу не отключился, но мир перед его глазами на мгновение подернулся серой дымкой, заставив его невольно качнуться в сторону. Ноги стали ватными, а в затылке разлилась тяжелая, ноющая пульсация. Он почувствовал, как чья-то мощная рука мертвой хваткой вцепилась в его предплечье, не давая осесть на пол.
- Эй... - в голосе Милда на долю секунды просочилось нечто, похожее на искреннее беспокойство, короткий и резкий звук, выдавший его внутреннее напряжение.
Однако он тут же опомнился. Лицо его снова превратилось в непроницаемую гранитную маску, а пальцы сжались на руке Лу еще крепче, превращая поддержку в жесткое конвоирование. Он придвинулся вплотную, обдавая Лу запахом холодного табака, и процедил сквозь зубы так, чтобы слышал только он:
- Не думай, что я это делаю из большой любви к тебе. Я вожусь с тобой только ради неё. Ради Клары. Не хочу, чтобы моя жена лила слезы из-за твоего дрянного самочувствия.
В этот момент в конце коридора показалась сама Клара. Увидев эту сцену - бледного, едва стоящего на ногах Лу и возвышающегося над ним хмурого Милда, - она вскрикнула, прижав ладони к губам. Она не была сестрой Лу; она была женой Милда, женщиной, которая связывала этих двух абсолютно разных мужчин в один узел, который с каждым днем затягивался всё туже.
- О боже, Лу! Милд, что произошло? - она подбежала к ним, ее глаза метались от лица одного к лицу другого. - Я же говорила, что ему нельзя вставать!
- Он решил проверить границы дозволенного, - отрезал Милд, переводя взгляд на жену. Его тон стал мягче, но хватка на плече Лу стала чуть бережнее. - Но, кажется, переоценил свои силы.
- Милд, пожалуйста, отведи его обратно в спальню, - взмолилась Клара, уже начиная лихорадочно оглядываться по сторонам. - Ему нужно лечь. Я сейчас... я поищу таблетки от головокружения в аптечке, они должны быть в шкафу на кухне.
Милд ничего не ответил, лишь коротко кивнул и улыбнулся. Он практически подхватил Лу под мышку, заставляя того перенести часть веса на себя, и потащил его вглубь коридора. Лу чувствовал, как каждое движение отзывается глухим стуком в висках, но он не сопротивлялся. Силы по капле покидали его, оставляя лишь странную апатию.
Пока Клара, гремя баночками и хлопая дверцами шкафов на кухне, искала лекарство, Милд завел Лу в спальню. В комнате пахло недавним сном и какими-то травами. Милд толкнул Лу на кровать так, что тот тяжело повалился на подушки, и встал над ним, заслоняя собой свет из окна.
- Лежи и не рыпайся, - негромко сказал он, глядя сверху вниз. - Если Клара узнает, что ты скрываешь от неё что-то еще, кроме своей немощи... я лично позабочусь о том, чтобы ты больше никогда не смог встать с этой постели.
В дверях появилась Клара с маленьким белым пузырьком в руках и стаканом воды, который мелко подрагивал. Она не слышала последних слов мужа, но почувствовала тяжелую ауру, повисшую в комнате.
Лу выбрал тишину. Когда тяжелые шаги Милда наконец затихли в глубине коридора и дверь в спальню мягко прикрылась, оставив его наедине с Кларой, парень просто закрыл глаза. Он чувствовал её присутствие - мягкий шорох ткани, когда она присела на край кровати, и едва уловимый аромат её духов, который сейчас казался ему слишком резким, почти удушающим.
Клара осторожно коснулась его лба прохладной ладонью.
- Лу, милый, выпей это, - прошептала она, поднося к его губам стакан с растворенной таблеткой. - Тебе станет легче, головокружение пройдет. Почему ты встал? Ты же обещал мне лежать.
Он приоткрыл глаза и посмотрел на неё. В неверном свете ночника Клара выглядела измученной. Её статус жены Милда всегда казался Лу какой-то нелепой ошибкой природы, клеткой, в которую она заперла себя добровольно, но из которой не было выхода. Он видел страх в её глазах - страх не за себя, а за него, и этот страх сковывал его сильнее, чем угрозы Милда.
Лу послушно сделал глоток горьковатой жидкости. Он хотел сказать ей, что Милд только что обещал «позаботиться» о том, чтобы он больше не встал. Хотел предупредить, что их маленькая тайна с «мигренью» уже не работает, что Милд видит их насквозь и копит ярость, как грозовая туча. Но слова застряли в пересохшем горле.
Если он заговорит сейчас, Клара побежит оправдываться перед мужем. Она попытается сгладить углы, станет молить о пощаде, и это только раззадорит хищника внутри Милда. Лу понимал: любое его слово сейчас - это искра в пороховом погребе.
- Просто... голова закружилась, - выдавил он наконец, отворачиваясь к стене. - Я думал, на кухне есть вода. Прости.
Клара облегченно вздохнула, поправляя ему одеяло. Она приняла эту ложь, потому что так было проще выживать в этом доме. Она не хотела видеть бездну, которая разверзлась между её мужем и этим юношей.
- Спи, - тихо сказала она, погладив его по плечу. - Я посижу здесь, пока ты не уснешь. Милд ушел в мастерскую, он не вернется до рассвета.
Лу закрыл глаза, делая вид, что проваливается в сон. Но внутри него всё напряглось. Он слушал тишину дома и ждал. Он знал, что где-то там, в лесной чаще, Мариус тоже не спит. Время клонилось к полудню, но видимо Мариуса не будет до вечера.
Лу провалился в сон мгновенно, едва его голова коснулась подушки. Тяжелое марево лекарств и слабости выстроило перед его внутренним взором иную реальность - странную, звенящую от тишины и пронзительно яркую.
Он стоял в самой гуще леса, но это был не тот мрачный лес, что окружал их дом. Деревья здесь были огромными, их кроны уходили в бесконечное лазурное небо, а сквозь листву пробивались столбы золотистого света. Лу поднял голову и увидел высокую скалистую гору, вершина которой буквально купалась в солнечных лучах.
Там, на самом краю обрыва, стояла женщина. Оливия. Его умершая мать выглядела так, словно время не имело над ней власти: её платье развевалось на ветру, а лицо сияло спокойствием. Она заметила его, улыбнулась - так тепло и узнаваемо, что у Лу защемило в груди - и помахала ему рукой. Но прежде чем он успел сделать шаг навстречу или позвать её, выражение лица Оливии изменилось. Она резко, почти приказным жестом, указала пальцем в сторону, противоположную горе.
Мир вокруг Лу дрогнул и осыпался пеплом. В следующее мгновение лес исчез, сменившись тесным, полутемным пространством. Он чувствовал за спиной холодную и шершавую поверхность стены. Перед ним возвышался знакомый силуэт, перекрывающий единственный источник света. Сердце Лу забилось так сильно, что удары отдавались в горле.
Силуэт шагнул ближе, властно прижимая его к стенке. Лу чувствовал исходящий от него жар и ту уверенную силу, которой невозможно было противостоять.
- Мариус?.. - сорвалось с его губ едва слышным, дрожащим вопросом.
В ответ силуэт лишь медленно приподнял его подбородок кончиками пальцев, заставляя смотреть на себя. Затем руки незнакомца бережно, но собственнически опустились на торс Лу, прощупывая сквозь тонкую ткань рубашки его прерывистое дыхание. Не давая опомниться, силуэт резким движением притянул Лу к себе. Это было насилие над его волей, но странно желанное - губы незнакомца накрыли его губы в требовательном, властном поцелуе.
Лу резко дернулся, реальность ворвалась в его сознание оглушительным рывком. Он со стоном приподнял голову с подушки, пытаясь осознать, где он и кто он. Сердце всё еще бешено колотилось, а на губах, казалось, сохранилось покалывание от того призрачного прикосновения.
Он перевел взгляд на окно. Золотистый полуденный свет сменился густыми, фиолетовыми сумерками. Вечер. В доме было тихо, но эта тишина больше не приносила покоя - она была наполнена отголосками того, что он только что увидел в своем бреду.
Вечерние сумерки вязким киселем заполнили углы спальни, когда дверь тихо, почти извиняющеся, скрипнула. На пороге возник силуэт Клары. Она несла в руках поднос, на котором тускло поблескивал стакан с водой и лежало чистое полотенце. Заметив, что Лу больше не спит, а сидит, неловко вцепившись пальцами в край одеяла, она мягко прикрыла за собой дверь, стараясь не тревожить установившуюся в доме хрупкую тишину.
- Ты проснулся, - её голос прозвучал как шелест сухой травы. Она подошла ближе, и свет от коридорной лампы выхватил её лицо - осунувшееся, с тенями под глазами, которые она безуспешно пыталась скрыть за заботливой улыбкой. - Как ты себя чувствуешь? Голова всё еще кружится?
Лу посмотрел на неё, всё еще ощущая на губах фантомный жар из своего сна. Реальность казалась ему слишком плоской и холодной по сравнению с тем, что он только что пережил в гуще воображаемого леса. Он сделал над собой усилие и слабо кивнул, пытаясь выдавить подобие улыбки. Его губы, сухие и потрескавшиеся, едва слушались, а мышцы лица казались застывшей маской.
- Уже... лучше, - его голос был настолько тихим, что Кларе пришлось наклониться к самому его лицу.
Он помолчал, собирая остатки воли, пока в груди нарастало странное, тянущее чувство тревоги, смешанное с темным восторгом сна. Образ Мариуса, прижимающего его к стене, не желал таять; он стоял перед глазами, заслоняя собой фигуру Клары.
- А где... Мари...ус? - наконец прошептал он, и это имя, произнесенное вслух, отозвалось в комнате неожиданно громким эхом.
Клара вздрогнула. Её пальцы, поправлявшие край его подушки, на мгновение замерли. Она медленно опустила голову, пряча взгляд, и Лу увидел, как её плечи едва заметно поникли под тяжестью какого-то тайного знания или простого человеческого бессилия.
- Он всё еще не пришел, Лу, - тихо ответила она, и в её интонации проскользнула безнадежность. - Ушел еще днем и... с тех пор ни звука. Милд злится, он уже несколько раз выходил на крыльцо, смотрел в сторону леса.
Услышав это, Лу почувствовал, как остатки лекарственного оцепенения окончательно испаряются, уступая место холодному, липкому страху. Он начал беспокойно ерзать на кровати, сбивая одеяло в комки. Мысли о заброшенном домике, о густых тенях ельника, где Мариус мог заплутать или, что хуже, столкнуться с чем-то, о чем предупреждала во сне мать, начали изводить его.
- Как это - не пришел? - Лу приподнялся выше, игнорируя вспышку боли в висках. - Уже ведь вечер... темно. Там же холодно, Клара. Почему Милд не пойдет за ним?
Он переживал так искренне и открыто, что его пальцы начали мелко подражать дрожи в голосе. Каждое мгновение отсутствия Мариуса теперь воспринималось им как личная потеря, как физическая рана, которая отказывалась заживать. Он смотрел на закрытую дверь, за которой скрывался Милд, и в его душе росло предчувствие, что эта ночь не принесет никому из них покоя.
Ночь за окном сгустилась до состояния непроглядной чернильной тьмы, в которой лишь редкие тени деревьев казались чуть более плотными, чем сам воздух. Время неумолимо ползло к трем часам - тому самому глухому и мертвому часу, когда мир замирает в ожидании рассвета, а самые страшные предчувствия обретают плоть.
Для Лу это время стало пыткой. Несмотря на то, что физическая слабость начала медленно отступать, давая ему возможность глубже дышать и тверже чувствовать опору под спиной, внутренний жар сменился ледяным, колючим страхом. Мариуса не было. Прошло слишком много часов. Лу принюхивался, пытаясь поймать в спертом воздухе спальни хотя бы слабый намек на знакомый запах - терпкий аромат леса, мокрой шерсти или того специфического табака, который иногда курил Мариус, - но дом пах только пылью, старым деревом и тяжелым сном Милда, который ощущался за стеной как низкое, давящее гудение.
Отсутствие Мариуса нагнетало на него почти физическую боль, которая была острее, чем пульсация в висках. Лу осторожно приподнялся на локтях. Кровать под ним предательски скрипнула, и он замер, вслушиваясь в тишину. Голова тут же отозвалась резким, колющим ударом, словно внутри черепа провернули раскаленную спицу. Он зажмурился, сцепив зубы до хруста, но не позволил себе лечь обратно. Эта боль была ничем по сравнению с пустотой в соседней комнате.
Игнорируя тошноту и ватные ноги, он спустил ступни на пол. Холод досок немного отрезвил его. Лу накинул на плечи легкую кофту, пальцы его дрожали, путаясь в рукавах, но он упрямо довел дело до конца. Каждое движение было медленным, выверенным, как у вора в собственном доме.
Он подошел к окну второго этажа. Стекло было холодным, когда он прижался к нему лбом. Внизу, в размытом свете луны, угадывались очертания приступа - узкого каменного выступа, который шел вдоль фасада чуть ниже уровня подоконника. Лу знал: если просочиться сквозь раму и зацепиться за него, можно будет перебраться на козырек пристройки, а оттуда - на крышу крыльца.
Превозмогая вспышку боли, которая на мгновение ослепила его, Лу потянул на себя оконную раму. Свежий ночной воздух ворвался в комнату, пахнув хвоей и свободой. Это придало ему сил. Он высунулся наружу, ощущая, как ночной ветер треплет его волосы. Высота пугала, но страх за Мариуса перевешивал инстинкт самосохранения.
Он осторожно вылез на карниз, вцепившись пальцами в неровности каменной кладки. Мышцы рук, ослабленные болезнью, ныли, а суставы протестующе ныли, но Лу не обращал на это внимания. Он мягко спрыгнул на скат крыши, покрытый старой черепицей. Звук его приземления показался ему грохотом обвала, и он на несколько минут приник к холодной поверхности крыши, затаив дыхание.
Тишина не нарушилась. Милд спал. Клара, вероятно, тоже провалилась в тяжелое забытье. Лу начал медленно спускаться по крыше вниз, цепляясь за выступы и стараясь распределять вес так, чтобы старое дерево под ним не издало ни единого стона. Его путь лежал в лес - туда, где тишина была еще более пугающей, но где скрывался единственный человек, ради которого он был готов на этот безумный побег.
---------------------------------------------
держите мой долг, что небыло меня пару дней. прода почти на 5к слов💗