окончательно
Дорога казалась бесконечной, уходящей в самую суть ночного безмолвия. Лу шел, не разбирая пути, ведомый лишь инстинктом и отчаянным желанием оказаться как можно дальше от дома, где стены всё еще хранили эхо тяжелых шагов Милда. На нем были лишь легкая кофта и домашние белые тапки — нелепая, почти детская обувь для ночного побега. Тонкая подошва пропускала холод каждого камня, каждую неровность грунтовки, но Лу было всё равно. Физический дискомфорт помогал заглушить тупую, изматывающую боль в висках, которая пульсировала в такт его шагам.
Он шел прямо, не сворачивая в чащу, словно сама дорога была его единственным союзником. В свои шестнадцать Лу привык быть невидимым, привык сжиматься в комок под ледяным взглядом отца-эгоиста, который видел в нем лишь напоминание о потере своей жены Оливии. Милд умел улыбаться Мариусу и Кларе, умел быть «наблюдательным и спокойным» для внешнего мира, но Лу знал изнанку этой маски. Насилие, которое он терпел в тишине закрытых комнат, сделало его ранимым, как оголенный нерв, но при этом до безумия упертым.
Ночь вокруг него дышала. Лу шел мимо спящих деревьев, которые в неверном свете луны казались застывшими великанами. Его эмоциональность, которую он так тщательно прятал за маской безразличия, сейчас рвалась наружу. Ему хотелось кричать, но он лишь крепче сжимал челюсти. В голове крутился один и тот же образ из сна: высокая гора, Оливия и тот властный, пугающе-нежный силуэт.
Спустя несколько часов пути дорога вывела его к старой, полузаброшенной деревушке. Несколько покосившихся изб с проваленными крышами смотрели на него пустыми глазницами окон. Здесь время словно остановилось. Лу замедлил шаг, чувствуя, как страх, до этого подгонявший его в спину, теперь начал окутывать его со всех сторон. Деревушка казалась кладбищем несбывшихся надежд, и в этом заброшенном месте он чувствовал себя на удивление органично.
Вдруг Лу замер. Среди шелеста сухой травы и скрипа старого колодца он уловил звук, от которого сердце пропустило удар. Шаги. Едва заметные, осторожные, но совершенно отчетливые. Кто-то шел позади него, выдерживая дистанцию, мягко ступая по дорожной пыли.
Весь мир Лу сжался до этого звука. В его воображении, подпитанном недавним сном и бесконечной тоской, это мог быть только один человек.
«Мариус…» — пронеслось в его сознании.
Ему так отчаянно хотелось, чтобы это был его любимый человек.. Единственный человек, с которым Лу позволял себе быть тактильным, чьи руки на плечах всегда означали безопасность. Мариус, которому сейчас восемнадцать, всегда был его щитом. Он знал, как рассмешить Лу дурацкой шуткой именно в тот момент, когда слезы подступали к самому горлу. Мариус никогда не оставлял его одного по своей воле, и Лу верил, что и сейчас он просто не мог не прийти на помощь.
Лу представил, как он сейчас резко обернется, и в десяти шагах от него будет стоять Мариус — уверенный, с той самой едва заметной усмешкой, которая говорила: «Всё в порядке, малявка, я здесь». Лу хотел броситься к нему, вжаться в его куртку, спрятать лицо на груди брата и почувствовать тот самый запах леса и свободы. Он ждал, что Мариус скажет какую-нибудь нелепицу, вроде: «Эй, Лу, ты что, решил устроить марафон в тапочках? В следующий раз хоть носки надень потеплее».
Лу остановился. Шаги позади него тоже прекратились. Тишина стала настолько плотной, что казалось, её можно потрогать рукой. Мальчик стоял, боясь обернуться, боясь, что реальность окажется жестче его фантазии. Его ранимое сердце билось так сильно, что кофта на груди едва заметно подергивалась.
— Мариус?.. — прошептал он, едва слышно, скорее надеясь на чудо, чем веря в него.
Боль в висках на мгновение отступила, оставив лишь звенящее ожидание. Лу медленно начал разворачиваться, его белые тапки беззвучно скользнули по пыли. Он был готов к объятиям, готов к тому, чтобы маска безразличия окончательно рассыпалась в прах под защитой брата.
Но в этой старой деревушке, под бледным светом луны, тени умели играть злые шутки.
Тишина заброшенной деревушки, еще мгновение назад казавшаяся Лу спасительной колыбелью, внезапно превратилась в ледяной саван. Его сердце, измученное ожиданием и недавней болезнью, пропустило удар, когда он медленно, почти торжественно начал разворачиваться на звук шагов. В его сознании уже рисовался образ Мариуса — долговязый силуэт, небрежная походка и та самая теплая, нагловатая улыбка, которая всегда служила Лу единственным маяком в беспросветном эгоизме их дома. Он уже приготовил слабую, виноватую улыбку и ждал, как брат обнимет его, пошутит над нелепыми белыми тапками и заберет его из этой ночной жути.
Но реальность оказалась не просто иной — она была беспощадной.
Из густой, вязкой тени полуразрушенного сарая выступил человек. Он не был похож на Мариуса. На нем была плотная черная одежда, сливающаяся с ночным мраком, а его движения были лишены той дружеской расслабленности, которую Лу так жаждал увидеть. Человек приближался быстро и бесшумно, словно хищник, который долго выжидал свою жертву в засаде. Лу замер, его ранимое естество сковал парализующий ужас. Упертость, которая заставляла его лезть через окно и бежать по ночной дороге, внезапно испарилась, оставив лишь беззащитного шестнадцатилетнего подростка один на один с нарастающей угрозой.
Он хотел крикнуть, позвать на помощь, но горло перехватило спазмом. Боль в висках, на которую он старался не обращать внимания, вспыхнула с новой силой, ослепляя и дезориентируя. Между ним и незнакомцем оставалось всего несколько метров, когда Лу попытался сделать шаг назад, но его белые тапки скользнули по влажной траве, лишая опоры.
Всё произошло мгновенно, с пугающей профессиональной точностью. Незнакомец сократил дистанцию одним резким выпадом. Лу не успел даже вскинуть руки для защиты, как почувствовал сильный рывок. Чья-то жесткая ладонь накрыла его лицо, и к носу и рту прижалась плотная ткань, насквозь пропитанная едким, дурманящим запахом спиртного и химикатов.
Лу отчаянно замычал, пытаясь вырваться из захвата, его тактильность, всегда ищущая нежности, сейчас содрогалась от грубого, насильственного контакта. В его голове пронеслось лицо Милда, его спокойный и наблюдательный взгляд, и Лу на секунду показалось, что это очередное наказание за его строптивость. Слезы сами собой брызнули из глаз, обжигая щеки и впитываясь в черную ткань чужой перчатки. Они лились ручьем — от страха, от предательства судьбы, от того, что вместо спасительных объятий Мариуса он получил этот удушающий плен.
Его легкие жадно втянули отравленный воздух. Сознание, и без того хрупкое после болезни, начало стремительно гаснуть. Очертания старой деревушки поплыли, превращаясь в причудливые пятна. Ноги подогнулись, и он обмяк в руках человека в черном, теряя связь с реальностью. Последним, что запечатлел его угасающий мозг, был холодный ночной воздух и осознание полной, абсолютной беспомощности.
Темнота отступала мучительно долго, оставляя после себя липкий, металлический привкус во рту и невыносимый гул в ушах. Когда Лу впервые приоткрыл веки, мир перед ним расплывался, превращаясь в калейдоскоп из серых теней и резких вспышек боли. Холод бетонного пола, на котором он лежал, просачивался сквозь тонкую кофту, заставляя его ранимое, измученное тело содрогаться в конвульсивном ознобе.
Он попытался пошевелиться, но руки, туго стянутые за спиной, отозвались резкой, колющей болью. Пластиковые хомуты впились в кожу, перекрывая кровоток, и пальцы начали неметь. Лу сглотнул, чувствуя, как страх, густой и черный, словно деготь, заполняет всё его существо. Где он? Где Мариус? Где та спасительная маска безразличия, которой он всегда отгораживался от жестокости Милда? Здесь, в этом сыром, пахнущем плесенью подвале, маски больше не работали.
Лу с трудом сфокусировал взгляд и вздрогнул. Прямо напротив него, на пошарпанном деревянном стуле, сидел тот самый человек в черном. Теперь, при тусклом, мертвенном свете единственной лампы, он казался еще более пугающим. Мужчина молчал, его лицо оставалось беспристрастным, но взгляд — тяжелый, оценивающий, почти осязаемый — медленно скользил по фигуре подростка. Он не смотрел на Лу как на человека; он изучал его так, как антиквар изучает хрупкую, дорогую вазу, выискивая трещины и оценивая рыночную стоимость.
Эта тишина длилась бесконечно. Лу чувствовал себя обнаженным под этим взглядом. Его эмоциональность, которую он так долго подавлял, рвалась наружу беззвучными рыданиями, которые он сдерживал из последних сил.
Наконец, мужчина медленно поднялся. Его движения были ленивыми, но в них чувствовалась скрытая угроза. Он подошел к Лу, и тот невольно вжался в пол, пытаясь стать как можно меньше. Мужчина грубо схватил его за плечо и рывком заставил встать на ноги. От резкого подъема голова Лу пошла кругом, боль в висках вспыхнула с новой силой, и он едва не рухнул обратно, но железная хватка незнакомца удержала его в вертикальном положении.
— Какой ты хрупкий, — голос мужчины был сухим и бесстрастным, как шелест опавшей листвы. Он провел тыльной стороной ладони по бледной щеке Лу, заставляя того отшатнуться от этого омерзительного прикосновения. — И личико действительно красивое. Даже слезы его не портят.
Не дав Лу опомниться, мужчина резко, с неожиданной силой толкнул его к стене. Подросток отлетел назад, с глухим стуком ударившись лопатками о холодный кирпич. Весь воздух вылетел из его легких, Лу ахнул от неожиданной боли, но, повинуясь какому-то внутреннему инстинкту выживания, больше не издал ни звука. Он замер, прижавшись к стене, тяжело дыша и глядя на своего мучителя расширенными от ужаса глазами. В этот момент он был похож на загнанного зверька, который понимает, что бежать некуда.
Мужчина снова окинул его взглядом, после чего не спеша достал из кармана телефон. Экран вспыхнул, на мгновение осветив его жесткие черты. Он набрал номер и, дождавшись ответа, заговорил вкрадчивым, деловым тоном, от которого у Лу волосы на затылке зашевелились.
— Да, я взял его, — сказал мужчина, не сводя глаз с Лу. — Как и договаривались. Товар в идеальном состоянии. Хрупкий, кожа чистая, черты лица тонкие. Настоящий ангелочек, если отмыть от дорожной пыли.
Он замолчал, слушая собеседника на том конце провода, и на его лице промелькнула тень хищной улыбки.
— Слушай меня внимательно. За одну тысячу он полностью принадлежит тебе. Делай с ним, что хочешь. Мне плевать на его дальнейшую судьбу, как только деньги окажутся на счету. Он полностью в твоей власти. Передача состоится в обычном месте через два часа. Готовь сумму.
Когда эти слова — «полностью принадлежит тебе» — достигли сознания Лу, его накрыла такая мощная волна дрожи, что он едва удержался на ногах. Мысль о том, что его жизнь, его тело, его душа были только что оценены в жалкую бумажку и проданы кому-то неизвестному, была невыносимой. Это было хуже, чем побои Милда. Это было полное стирание его как личности. Он представил себе этого нового хозяина, который будет обладать им так же безжалостно, как его отец, и внутри у Лу что-то окончательно надломилось.
Мужчина сбросил трубку и медленно убрал телефон в карман. Он подошел к Лу почти вплотную, так что тот почувствовал запах чужого парфюма и холодного металла.
— Ну что, «золотой мальчик», — произнес он, склонив голову набок. — Скажи-ка мне, сколько тебе лет?
Лу молчал. Его горло сковал спазм, а язык словно прирос к небу. Он смотрел в пространство перед собой, боясь встретиться взглядом с этим человеком. Маска безразличия снова попыталась наползти на его лицо, но губы предательски дрожали.
Мужчина внезапно и с силой топнул ногой по бетону прямо рядом со ступней Лу. Звук удара, усиленный эхом подвала, показался подростку громом. Он вздрогнул всем телом, вскрикнул и, зажмурившись, прошептал едва слышно:
— Шестнадцать… мне шестнадцать.
Мужчина на мгновение замер. Он коротко охнул, словно эта информация была для него неожиданной, но в его глазах не отразилось ни капли сочувствия или сомнения. Ему было абсолютно плевать на возраст своей жертвы, на разрушенные мечты или ту боль, которую он причинял. Для него Лу был лишь выгодной сделкой, товаром, который нужно было доставить в срок.
— Шестнадцать, значит, — повторил он задумчиво, и в его голосе промелькнула циничная усмешка. — Тем лучше для покупателя. Такие ценятся выше.
Он отошел к двери, оставляя Лу одного в круге тусклого света. Подросток остался стоять у стены, обхватив себя руками за плечи, пытаясь согреться и осознать, что его время в этом мире, каким он его знал, подошло к концу. До рассвета оставалось несколько часов, и Лу понимал, что эти часы могут стать последними мгновениями его свободы — или даже жизни. Где-то далеко был Мариус, был дом, был Милд со своей холодной жестокостью, но здесь, в этом подвале, существовал только холод, страх и ожидание того, кто купил его за тысячу.
Лу закрыл глаза, и в его сознании снова всплыл образ матери с горы. Она указывала пальцем в сторону, и теперь он понимал — она предупреждала его не о лесе, а о людях, которые страшнее любого лесного зверя
Он остался один в этом круге тусклого, болезненно-желтого света, прижатый спиной к шершавой кирпичной кладке. Сердце колотилось в горле, каждый удар отдавался в висках резкой, тянущей болью, но инстинкт выживания, дремавший в нем под гнетом отцовского насилия, внезапно вспыхнул с новой, отчаянной силой.
Лу медленно поднял голову, стараясь не тревожить лишний раз гудящее сознание. Его взгляд, затуманенный слезами и остатками снотворного, зацепился за узкое, дряхлое окно под самым потолком. Оно было расположено чуть выше его головы. Рама казалась настолько гнилой, что, казалось, рассыплется от одного прикосновения, а ржавая решетка, призванная удерживать пленников, едва держалась на честном слове — один из краев уже выскочил из паза, оставив щель, в которую шестнадцатилетний, изможденный подросток вполне мог протиснуться. Снаружи, прямо за стеклом, угадывался небольшой бетонный приступ — шанс на спасение, путь в ночную прохладу, прочь от этого запаха плесени и страха.
«Я смогу. Я должен», — пронеслось в его мыслях. Лу уже начал подтягивать затекшие ноги, готовясь сделать рывок, взобраться по неровностям стены и вырваться на свободу, к Мариусу, к лесу, к жизни. Но надежда, эта хрупкая и жестокая вещь, разбилась вдребезги в ту же секунду.
Скрежет дверного замка прозвучал как смертный приговор. Лу замер, задержав дыхание, его тело одеревенело, а зрачки расширились от ужаса. Дверь распахнулась, и в комнату снова вошел тот самый мужчина в черном. Его движения были деловитыми и холодными, что пугало больше, чем открытая ярость. В его руках Лу заметил нечто, заставившее его кровь застыть в жилах — небольшую пластиковую ячейку с тремя крупными, матово-белыми таблетками.
Мужчина подошел почти вплотную. Его тень накрыла Лу, лишая его даже того малого света, что давала лампа.
— Глотай, — коротко бросил он, протягивая ладонь с лекарством. — Все три. Залпом. И не вздумай выплевывать, запивать не дам.
Лу почувствовал, как к горлу подступил комок. Его ранимое естество, привыкшее к тактильной нежности Мариуса, содрогалось от этого властного, бесчеловечного приказа. Он посмотрел на таблетки, как на ядовитых змей, и едва слышно, почти шепотом, взмолился:
— Пожалуйста... я не хочу... я не буду это пить. Прошу вас, не надо...
Но для человека напротив Лу был не ребенком и даже не личностью. Он был товаром, который нужно было «подготовить» к передаче покупателю. Мужчина лишь брезгливо поморщился, глядя на заплаканное лицо подростка, и на его губах промелькнула жестокая усмешка.
— Ты не понял, щенок. Это не просьба.
Прежде чем Лу успел вскрикнуть или отвернуться, тяжелая, мозолистая рука мужчины мертвой хваткой вцепилась в его подбородок, заставляя широко открыть рот. Лу начал отчаянно мычать, слезы градом покатились по его щекам, смешиваясь с дорожной пылью. Он пытался вырваться, его упертость толкала его на борьбу, но силы были слишком неравны. Мужчина, не обращая внимания на мольбы и тихий плач, начал насильно заталкивать таблетки одну за другой в рот подростку.
Шершавая поверхность лекарства царапала сухое горло. Лу давился, чувствуя, как рвотный рефлекс выворачивает его наизнанку, но мужчина продолжал давить, перекрывая ему возможность выплюнуть отраву.
— Глотай, я сказал! — прорычал он.
Лу пришлось подчиниться. Мучительный глоток — и первая таблетка ушла вниз, за ней вторая, и, наконец, третья. Горло горело, а в животе сразу разлился странный, пугающий холод.
Закончив «процедуру», мужчина брезгливо оттолкнул Лу. Подросток не удержался и повалился на бок, заходясь в беззвучном рыдании. Мужчина бросил на него последний оценивающий взгляд, словно проверяя, не испортился ли вид «товара», и молча вышел за дверь. Щелчок замка прозвучал окончательным аккордом в этой сцене унижения.
Оставшись в одиночестве, Лу свернулся калачиком на холодном бетоне. Его тело начало мелко дрожать — то ли от холода, то ли от осознания того, что только что произошло. Он начал морщиться, чувствуя, как внутри него начинают происходить странные изменения. Мысли о том, что это была отрава, или нечто запрещенное, что должно лишить его воли и сознания перед встречей с покупателем, сводили его с ума.
«Пожалуйста, только не это... пусть они не сработают», — твердил он про себя, уткнувшись лицом в сгиб локтя. Он тихо плакал, и этот плач был полон такого отчаяния, которое редко выпадает на долю шестнадцатилетнего подростка. Он думал о Милде, чей эгоизм привел его в это место, и о Кларе, которая, возможно, сейчас ищет его, не подозревая, что её муж продал его за бесценок. Но больше всего он думал о Мариусе. О его запахе, о его шутках, о том, как Мариус всегда называл его «маленьким упрямцем».
Лу закрыл глаза, чувствуя, как сознание начинает медленно, неумолимо затуманиваться. Стены подвала поплыли, превращаясь в причудливые тени, а далекое окно, которое еще пять минут назад казалось путем к свободе, теперь выглядело как недостижимая звезда в другом мире. Таблетки начали действовать, погружая его в вязкое, искусственное забытье, из которого он, возможно, уже не выйдет тем же человеком, которым был раньше.
Лу остался один, и тишина подвала начала пульсировать в такт его бешено колотящемуся сердцу. Сначала он почувствовал странный, тягучий жар, который зарождался где-то внизу живота и медленной волной поднимался выше, заставляя кончики пальцев неметь. Это не было похоже на обычную лихорадку; тело вдруг стало гиперчувствительным, а каждое прикосновение ткани рубашки к коже вызывало вспышку неестественного, пугающего возбуждения. Лу тяжело дышал, пытаясь отогнать дурман, но жар только усиливался, туманя рассудок.
«Надо уходить... сейчас или никогда», — пронеслось в голове, как последняя вспышка здравого смысла.
С трудом поднявшись на неслушающихся ногах, он пошатываясь подошел к стене. Боль в висках отступила, вытесненная этой новой, искусственной энергией. Лу вцепился в подоконник дряхлого окна. Ржавая решетка, уже подпиленная временем и сыростью, поддалась под его отчаянным натиском. Со скрипом, который показался ему громом, он вырвал один прут и, извиваясь всем телом, начал карабкаться вверх. Острые края камня царапали кожу, но жар в крови действовал как анестетик. Протиснувшись в узкую щель, Лу почувствовал ночную прохладу и буквально вывалился наружу, упав на приступ, а затем скатившись на влажную траву.
Он вскочил и побежал. Белые тапки давно слетели, и он несся босиком по острым камням и веткам, спотыкаясь о собственные ноги, которые казались ему чужими. Возбуждение перехватывало дыхание, заставляя его всхлипывать на бегу. Он не знал, где находится, и просто двигался прочь от того проклятого места, пока впереди, среди темных силуэтов деревьев, не мелькнул огонек.
Это был одинокий дом, почти скрытый зарослями. Лу, уже не соображая от жара и паники, рванул к двери. Он не стучал — он просто навалился на нее плечом, и незапертая задвижка поддалась. Внутри было тепло, пахло деревом и чем-то до боли знакомым. Лу замер в прихожей, едва удерживаясь на ногах, его грудь ходила ходуном, а дыхание было слишком громким, хриплым и надрывным.
Когда в глубине дома раздались шаги, Лу сжался, ожидая удара, но из тени вышел Мариус. Тот выглядел заспанным и немного растрепанным. Заметив Лу, он сначала не разглядел его состояния в полумраке и привычно усмехнулся.
— Эй, малявка, ты чего? Решил устроить ночной забег? Я уже думал, ты до утра проспишь, а ты тут как... — Мариус осекся, когда Лу сделал шаг к нему, выходя на свет.
Он увидел, что Лу бос, его одежда разорвана, а глаза блестят неестественным, лихорадочным блеском. По щекам подростка лились слезы, а лицо горело пунцовым румянцем. Лу едва держался, его тело мелко дрожало, и он почти споткнулся, приближаясь к брату.
— Мариус... мне... мне очень жарко... — выдохнул он полуголосом, почти срываясь на стон. — Пожалуйста... так жарко...
Шуточное выражение мгновенно сползло с лица Мариуса, сменившись маской ледяного ужаса и переживания. Он подхватил Лу за плечи, чувствуя, как кожа парня буквально полыхает под его ладонями.
— Что за хуйня?! — взревел Мариус, тряхнув его, чтобы привести в чувство. — Лу, посмотри на меня! Ты что принял, мать твою?! Кто тебе это дал?!
Он видел, как зрачки Лу расширены на весь глаз, и как тот судорожно пытается поймать воздух, не в силах сопротивляться действию того, что в него насильно впихнули.
Голос Лу звучал как надломленная струна — глухо, прерывисто, едва различимо за его собственным тяжелым дыханием. Он стоял перед старшим, пошатываясь, и его пальцы судорожно впивались в рукава куртки Мариуса, словно это была единственная опора в мире, который окончательно пошел трещинами.
— Жарко… Мариус, так жарко, — пробормотал он, и слезы, смешиваясь с капельками пота, катились по его пылающим щекам. — Тот мужчина… он заставил… три таблетки. Глотать… заказы… — его шепот сорвался на всхлип, слова путались, превращаясь в невнятное бормотание о каких-то людях в черном и деньгах, но разум Лу уже окончательно сдавался под натиском химии.
Препарат, насильно втиснутый в него в подвале, достиг своего пика. Искусственное возбуждение, смешанное с первобытным страхом и годами подавляемой нежности к единственному защитнику, выплеснулось наружу неконтролируемым потоком. Лу поднял на Мариуса глаза, в которых не осталось ничего, кроме лихорадочного блеска и черных, бездонных зрачков.
— Ты такой милый… — выдохнул он, и в этом признании было столько искренности и боли, что у Мариуса перехватило дыхание. — Ты единственный… кто остался. Единственный, кто не делает больно.
Лу подался вперед, сокращая те немногие сантиметры, что их разделяли. Так как он был чуть ниже, ему пришлось приподняться на носках, закинув дрожащие руки Мариусу на шею. Его пальцы вплелись в волосы старшего, и в следующее мгновение Лу прильнул к его губам. Это не был робкий поцелуй — под действием таблеток Лу действовал беспощадно, с отчаянной затяжностью, словно пытался выпить саму жизнь из этого контакта. Его губы, сухие и горячие, настойчиво требовали ответа, а тело, охваченное жаром, прижималось к Мариусу, ища спасения от внутреннего огня.
Мариус буквально охринел. Мир вокруг него замер. Он чувствовал бешеный ритм сердца Лу, его судорожные вдохи и ту неистовую силу, с которой младший брат в него вцепился. На мгновение разум Мариуса помутился — инициатива Лу, его запах и эта внезапная, запретная близость подействовали на него как разряд тока, вызывая ответную волну возбуждения, от которой потемнело в глазах.
Однако остатки здравого смысла заставили его действовать. С глухим рычанием Мариус перехватил запястья Лу и резко, с трудом преодолевая собственное желание, оттолкнул его от себя.
— Лу, остановись! — выдохнул он, пытаясь выровнять дыхание. — Тебе нужно прилечь, ты не соображаешь, что делаешь! Это таблетки, слышишь? Это не ты!
Но Лу лишь хмыкнул — странным, незнакомым звуком, в котором смешались обида и лихорадочное веселье. Он снова качнулся в сторону Мариуса, игнорируя дрожь в коленях.
— Мне плохо, Мари… так плохо и так хорошо одновременно, — шептал он, обжигая Мариуса своим дыханием. — У тебя такие красивые глаза… ты всегда был самым сильным. Самым лучшим. Милд — чудовище, а ты… ты мой герой. Посмотри, какие у тебя руки… я хочу, чтобы ты меня обнял. Ты же не бросишь меня? Ты пахнешь лесом… я так люблю этот запах.
Лу продолжал сыпать путанными, горячечными комплиментами, его голос то взлетал до восторженного шепота, то опускался до жалобного хныканья. Он описывал, как Мариус смешно шутит, как он защищает его от взглядов Милда, как Лу всегда мечтал просто коснуться его кожи без страха. Каждое слово было ударом по выдержке Мариуса, который стоял перед ним, сжимая кулаки до белизны в костяшках, понимая, что его маленький брат сейчас находится за гранью реальности, и эта грань вот-вот окончательно сотрется.
------------------------------------------------
ураа, целовашки, обнимашки