испорченная поездка
Неделя перед осенними каникулами тянулась как патока — липко, медленно, но с приторным привкусом скорой свободы. В школе воцарилась странная атмосфера: учителя, уставшие не меньше учеников, заваливали их проверочными, а коридоры гудели обсуждениями планов на грядущий отдых.
Для Лу эти дни стали своего рода испытанием на прочность. Он всё еще вздрагивал, когда кто-то резко хлопал дверью шкафчика, но теперь рядом всегда был Мариус. Де Сагер превратил свою «опеку» в настоящее искусство. Он не ходил за Лу по пятам, как тень, — это было бы слишком скучно. Вместо этого он возникал в самых неожиданных местах, превращая каждый школьный день в череду абсурдных и слегка неловких ситуаций.
Во вторник, на большой перемене, Лу пытался тихо съесть свой сэндвич на заднем дворе, спрятавшись за старой ивой. Он как раз открыл тетрадь по литературе, когда сверху, прямо с ветки, на него свалилось яблоко, а следом спрыгнул Мариус.
— Гуссенс, ты выглядишь так, будто готовишься к защите диссертации по теме «Как исчезнуть в траве», — Мариус бесцеремонно уселся рядом, отнимая у Лу половину сэндвича. — Ешь быстрее. Через десять минут в спортзале начнется товарищеский матч, и ты — мой главный болельщик.
— Я не пойду в спортзал, там шумно, — буркнул Лу, пытаясь отобрать еду. — И я не болельщик. Я просто... существую.
— Ошибка! — Мариус поднял палец вверх. — Ты — мой талисман. Если ты не будешь сидеть на трибуне и смотреть на меня своим фирменным «я-сейчас-умру-от-скуки» взглядом, я промахнусь мимо кольца. Ты же не хочешь моей спортивной смерти?
В итоге Лу всё равно оказался в зале. Он сидел на верхней скамье, подтянув колени к подбородку. Каждый раз, когда Мариус забивал мяч, он оборачивался к трибунам и победно вскидывал кулак, глядя прямо на Лу. Друзья Мариуса — Элиас и Марк — подталкивали его локтями, посмеиваясь, а Лу краснел до корней волос, чувствуя на себе взгляды половины школы. Адриан стоял у входа в зал, наблюдая за этой сценой с ледяным выражением лица, но стоило Мариусу демонстративно направить в его сторону «палец-пистолет» и подмигнуть Лу, как Адриан развернулся и вышел.
Среда прошла под знаком «литературного террора». На уроке Лу вызвали к доске читать стихотворение о разбитом сердце. Он стоял, запинаясь, чувствуя, как ладони потеют. В классе воцарилась тишина, и Лу уже готов был провалиться сквозь землю, как вдруг увидел в окне, выходящем в школьный сад, Мариуса. Тот залез на пожарную лестницу и, скорчив уморительную рожу, начал беззвучно открывать рот, пародируя пафосное чтение стихов.
Лу не выдержал и прыснул. Учительница удивленно подняла очки, а Лу, вдохновленный этим нелепым зрелищем, дочитал финал так уверенно, что получил твердую «А». На перемене он нагнал Мариуса у фонтанчика.
— Ты идиот, Де Сагер! Тебя могли увидеть и исключить за прогул физики! — Лу со смехом толкнул его в бок.
— Зато ты не сбежал со сцены, котенок, — Мариус перехватил его руку и на секунду сжал пальцы. — Кстати, о физике. Пошли в библиотеку, мне нужно, чтобы ты объяснил мне закон Ома. Мой мозг отказывается принимать информацию, если она не исходит от тебя.
В библиотеке, среди высоких стеллажей, было тихо и пахло старой бумагой. Они заняли дальний столик. Лу сосредоточенно чертил схемы, а Мариус, вместо того чтобы слушать, начал играть с его волосами.
— Перестань, — шептал Лу, пытаясь увернуться. — Люди смотрят.
— Пусть смотрят, — лениво отозвался Мариус, закручивая прядь волос Лу на палец. — Им полезно видеть прекрасное. Слушай, а давай на каникулах уедем куда-нибудь? Просто на один день. Возьмем байк, палатку и уедем в горы. Будем смотреть на звезды и спорить о том, существует ли жизнь на Марсе.
Лу замер. Мысль о том, чтобы провести целый день вдали от дома, от Милда, от этого вечного ожидания удара, показалась ему сказкой.
— Милд не отпустит меня, — тихо сказал он.
— А мы не будем спрашивать, — Мариус наклонился ближе, и его голос стал серьезным. — Мы просто уедем. Я всё устрою. Поверь мне.
Четверг и пятница пролетели в суете последних зачетов. Мариус продолжал свои «вылазки»: то подкладывал в рюкзак Лу записки с дурацкими анекдотами, то воровал его ручки, заставляя бегать за ним по всему коридору. Лу ловил себя на том, что он больше не ищет глазами Адриана или отца. Он искал в толпе только одну фигуру — широкие плечи в голубой майке.
В последний день перед каникулами, когда последний звонок возвестил о начале свободы, они вышли на крыльцо школы. Ветер трепал их куртки.
— Ну что, Гуссенс? — Мариус накинул руку на плечо Лу, притягивая его к себе. — Каникулы начинаются. Готов к великим свершениям?
— Если великие свершения включают в себя сон больше четырех часов — то да, — Лу улыбнулся, и на этот раз его улыбка была спокойной и глубокой.
Они шли к остановке, случайно соприкасаясь ладонями. Мариус шутил о том, что Лу за неделю каникул превратится в настоящего кота, который будет только есть и спать, а Лу лишь отмахивался, чувствуя, как внутри него растет предвкушение чего-то важного.
Дом встретил их тишиной — Милд уехал на совещание, и у них было несколько часов абсолютного покоя. Зайдя в прихожую, Мариус вдруг резко развернул Лу к себе.
— Знаешь, — прошептал он, глядя прямо в глаза. — Эту неделю в школе я вел себя прилично. Никаких драк, никаких скандалов. Ты должен мне награду.
— Опять чай? — Лу приподнял бровь.
— Нет. Я хочу, чтобы завтра утром, когда мы поедем в горы, ты надел тот голубой бомбер. Я его отстирал. Пятна больше нет.
Лу почувствовал, как к горлу подкатил ком. Он кивнул, не в силах сказать ни слова. Мариус легко щелкнул его по носу и потащил на кухню, уже вовсю рассуждая о том, какие бутерброды они возьмут с собой в дорогу.
Школьные будни остались позади, а впереди была неделя, которая обещала стать самой важной в их жизни.
Первый день долгожданных каникул начался не с солнечного света, а с вязкой, чернильной темноты. Часы на стене едва слышно отсчитывали четыре утра. Лу и Мариус, стараясь не издавать ни звука, пробирались к выходу. Рюкзаки за спиной казались непривычно тяжелыми, а каждый скрип половицы под ногами Лу отзывался в его висках набатом.
Они уже видели заветную дверь, за которой ждал байк, свобода и запах мокрого асфальта, как вдруг из тени коридора, словно соткавшись из самого мрака, вырос силуэт Милда. Он стоял неподвижно, сложив руки на груди.
— Куда-то собрались в такую рань? — голос Милда был пугающе спокойным, почти светским. В присутствии Мариуса он всегда надевал маску благопристойности.
Мариус почувствовал, как Лу рядом с ним мгновенно одеревенел. От парня повеяло таким животным, ледяным страхом, что Мариусу на секунду показалось, будто температура в холле упала до нуля.
— Решили подышать свежим воздухом, — Мариус сделал шаг вперед, инстинктивно прикрывая Лу плечом. — Дорога дальняя, сами понимаете.
— Понимаю, — Милд медленно подошел ближе. Его глаза в полумраке казались двумя пустыми глазницами. — Но Лу, кажется, забыл у меня в кабинете свой паспорт. Ты ведь не хочешь, чтобы полиция остановила вас без документов?
Милд протянул руку, якобы за паспортом, но вместо этого его пальцы мертвой хваткой вцепились в кисть Лу. Он сжал её так сильно, впиваясь ногтями в нежную кожу, что Лу невольно дернулся, прикусив губу, чтобы не вскрикнуть. В темноте этого жеста не было видно никому, кроме них двоих.
Мариус, ведомый каким-то звериным чутьем, мгновенно перехватил Лу за талию, буквально вырывая его из зоны досягаемости отчима.
— Документы подождут. Мы решили, что еще слишком темно для байка, — отрезал Мариус, и в его голосе прорезался металл. — Лу, возвращаемся в комнату. Спать. Живо.
— Мариус, не будь так груб, — в голосе Милда послышалось опасное раздражение, он уже открыл рот, чтобы добавить что-то более веское, как вдруг...
Щелк.
Яркий свет залил холл. На пороге спальни стояла Клара — сонная, в пушистом халате, протирая глаза кулаками.
— Что случилось? Почему вы все здесь? — пробормотала она, щурясь от света.
Милд мгновенно преобразился. Его лицо разгладилось, приобретая черты заботливого мужа.
— О, милая, прости, мы тебя разбудили. Мальчики просто так торопились в свое путешествие, что едва не забыли вещи. Но я убедил их, что лучше поспать еще пару часов. Бегите в комнату, герои.
Лу, бледный как полотно, не проронил ни слова. Он буквально вцепился в рукав куртки Мариуса, пока они поднимались по лестнице. Как только дверь в комнату закрылась, Лу рухнул на кровать. Его трясло мелкой дрожью — и внутренне, и снаружи. Кожа на кисти, где впились ногти отца, наливалась багровым.
Мариус сел рядом. Он хотел было пошутить, мол: «Ну и вид у тебя, Гуссенс, будто ты привидение в мусорном баке увидел», но, взглянув в пустые глаза Лу, осекся. Вместо этого он просто обнял его, притягивая к себе и слегка покачивая из стороны в сторону.
Лу, ведомый минутным порывом и отчаянием, дрожащими руками обвил шею Мариуса. Он прижался к нему всем телом, ища спасения. Мариус на мгновение прикоснулся губами к его макушке. Это было малейшее, едва заметное касание, но для Лу оно прозвучало громче любого крика.
Утро началось с запаха сырников. На кухне было непривычно шумно. Клара сияла, расставляя тарелки. Милд сидел во главе стола, вновь надев маску идеального отца.
Мариус сел вплотную к Лу, почти в притык, прямо напротив родителей.
— М-м-м, сырники! — Мариус подмигнул Кларе. — Мам, ты превзошла саму себя. Даже наш угрюмый Лу начал проявлять признаки аппетита.
Пока они ели, Мариус, скрытый скатертью, опустил ладонь на колено Лу. Сначала бережно, едва касаясь, словно проверяя границы. У Лу расширились зрачки, он замер с вилкой в руке, но не отстранился. Напротив, под столом он чуть подался навстречу этому теплу. На его губах появилась едва заметная улыбка, которую он пытался спрятать в тарелке.
— Кстати, о планах, — Клара весело посмотрела на всех. — Завтра мы едем на дачу! Бабушка и дедушка Мариуса очень просили помочь с садом, да и с Милдом им давно пора познакомиться официально. Уедем на пару дней. Лу, ты ведь не против?
Лу, чувствуя, как рука Мариуса на его колене становится смелее, лишь молча кивнул, не поднимая головы, но продолжая улыбаться себе под нос.
— Вот и отлично! — Клара искренне рассмеялась. — Какая у нас очаровательная семейка собирается. Милд, ты увидишь, какой там воздух!
За этим блеском глаз Клары скрывалось нечто, чего она не видела — тихая война под столом и ледяной взгляд Милда, который он бросал на Лу всякий раз, когда Клара отворачивалась.
Весь остаток дня прошел в суете сборов. Но это была веселая суета. Лу, воодушевленный отсутствием Милда в поле зрения, начал дурачиться. Он то и дело подкрадывался к Мариусу и слегка ударял его по плечу, тут же убегая в другой конец комнаты.
— Ах так?! — Мариус бросил стопку футболок и бросился вдогонку. — Ну всё, Гуссенс, ты напросился!
Он поймал Лу у окна и начал нещадно щекотать.
— Прекрати! — Лу заливался смехом, извиваясь. — Мариус, я... я сейчас умру! Хватит! Ты придурок!
— Кто тут придурок? Повтори? — Мариус не отпускал, провоцируя его на новые вскрики.
— Ты! Самый большой идиот в мире! — Лу в шутку попытался укусить его за руку, но Мариус лишь крепче сжал его в объятиях.
— Знаешь, — шепнул Мариус, когда они оба, запыхавшиеся, повалились на груду несобранных вещей. — На даче у бабушки есть старый чердак. Там куча хлама и отличный вид на озеро. Будем там прятаться от твоего «старика» и пить чай.
— И ты снова будешь нести бред про инопланетян? — Лу приподнял бровь, глядя на него снизу вверх.
— Конечно. И заставлю тебя выучить имена всех капитанов из «Звездного пути». Готовься, каникулы только начинаются.
Лу смотрел на Мариуса и впервые за долгое время чувствовал, что завтрашний день не пугает его так сильно. Улыбка не сходила с его лица, даже когда из коридора донесся тяжелый шаг Милда. Потому что теперь у него был Мариус. И этот «замок» из шуток и случайных прикосновений был прочнее любых стен.
Вечер перед поездкой на дачу окутал гостиную обманчивым золотистым полумраком. На массивном дубовом столе дымилось жаркое, Клара увлеченно рассказывала о том, как дедушка Мариуса гордится своим старым садом и как он наверняка захочет затащить Милда в подвал, чтобы похвастаться коллекцией домашнего вина. Воздух казался теплым, почти домашним, если бы не колючее напряжение, которое Лу чувствовал кожей всякий раз, когда ловил на себе мимолетный взгляд отца.
Мариус сидел рядом с Лу, намеренно задевая его бедром под столом, создавая ту самую «зону безопасности», к которой Лу начал привыкать.
— Лу, милый, ты совсем ничего не пьешь, — заметила Клара, прервав свой рассказ о сортах яблок. — Давай я налью тебе чаю? Травяной, очень успокаивает перед сном.
— Да, спасибо, — тихо ответил Лу, выдавив слабую улыбку. Он действительно чувствовал, как внутри всё дрожит от предвкушения поездки и страха перед долгой дорогой в одной машине с Милдом.
— Дорогой, поможешь? — Клара обернулась к мужу. — Чайник прямо у тебя под рукой. Налей Лу, пожалуйста, а я пока принесу печенье из кладовой.
Милд плавно поднялся. Его движения были грациозными и точными, как у хищника. Он взял тяжелый керамический чайник, из носика которого вырывался густой белый пар. Лу замер, глядя на струю кипятка, которая начала наполнять его чашку. Мариус в этот момент потянулся за сахаром, на секунду отвернувшись к матери.
Это произошло мгновенно. Рука Милда как будто дрогнула. Вместо того чтобы направить струю в чашку, он резко качнул носиком в сторону. Крутой кипяток плеснул прямо на тыльную сторону ладони Лу, которая покоилась на скатерти.
Лу издал сдавленный, хриплый вскрик, мгновенно отдергивая руку. Боль была острой, пульсирующей, обжигающей до костей.
— О боже! Лу! — Милд тут же поставил чайник и вскрикнул с таким неподдельным ужасом в голосе, что Клара, вбежавшая в комнату, застыла на месте. — Прости, прости меня! Рука соскользнула, я... я такой неуклюжий!
Милд мгновенно оказался рядом с сыном, хватая его за обожженную кисть. Его пальцы сжали запястье Лу мертвой хваткой — железной, предупреждающей. Лу задыхался, в его глазах помутилось от боли, но он видел только лицо отца: снаружи — искаженное «сочувствием», а внутри, в самой глубине зрачков — ледяное, торжествующее торжество.
— Какой кошмар! — Клара бросилась за льдом. — Мариус, принеси мазь!
— Не надо, Клара, я сам, — прервал её Милд, его голос дрожал от «волнения». — Я врач в душе, я знаю, что делать. Лу, пойдем, пойдем ко мне в кабинет, там у меня специальная аптечка. Я помогу ему, милая, не волнуйся, я всё исправлю. Это моя вина, я должен сам позаботиться о нем.
Мариус подскочил, его стул с грохотом упал на пол. Он видел красное пятно на коже Лу и видел, как тот буквально каменеет под руками отца.
— Я пойду с вами, — отрезал Мариус, делая шаг вперед. Его глаза горели подозрительным огнем.
— Мариус, не мешайся под ногами, — мягко, но властно осадил его Милд, уже увлекая Лу к выходу. — Ты только создашь суету. Помоги матери убрать со стола, мы быстро.
Дверь кабинета закрылась с тяжелым, окончательным щелчком.
Внутри воцарилась тишина. Милд швырнул руку Лу, и тот едва не упал, прижавшись спиной к стеллажу с книгами. Ожог горел невыносимо, кожа начала покрываться мелкими волдырями.
— Ты слишком много улыбался сегодня, — прошептал Милд, медленно доставая из ящика бинт. — Расслабился? Поверил в сказку? Запомни эту боль, Лу. Каждый раз, когда ты будешь думать, что ты свободен, я буду напоминать тебе, кто здесь хозяин.
Он грубо обмотал руку Лу сухим бинтом, даже не нанеся мазь, нарочно затягивая узел так сильно, чтобы бинт впивался в поврежденную кожу. Лу прикусил губу до крови, чтобы не пикнуть. Его тело сотрясала крупная дрожь.
Когда они вышли обратно, Милд снова надел маску.
— Всё хорошо, — объявил он обеспокоенной Кларе. — Рана неглубокая, я всё обработал. Лу нужно просто отдохнуть.
Мариус стоял у лестницы, скрестив руки на груди. Он не сводил глаз с Лу. Как только Милд отошел к жене, Мариус перехватил Лу за плечи и почти потащил в свою комнату.
Заперев дверь, Мариус молча усадил Лу на кровать. Он осторожно, стараясь не причинить боли, начал разматывать бинт. Увидев сухую ткань, прилипшую к свежему ожогу, Мариус выругался так грязно, что Лу вздрогнул.
— Он даже мазь не нанес... — прошептал Мариус, и его голос вибрировал от ярости. — Ублюдок.
Мариус принес холодную воду и мягкую мазь с пантенолом. Весь его ехидный настрой испарился. Он опустился на колени перед Лу, бережно обрабатывая рану. Лу сидел неподвижно, его лицо было бледным, а взгляд — отсутствующим. Весь тот ком смелости, что пророс в нем за день, был выжжен этим кипятком.
— Эй, — Мариус легонько коснулся здоровой руки Лу. — Посмотри на меня.
Лу поднял глаза. В них была такая безысходность, что Мариусу захотелось проломить стену.
— Мы едем завтра, — твердо сказал Мариус. — И я не отойду от тебя ни на миллиметр. Слышишь? Даже если он попытается разлить на тебя всё море, я буду стоять впереди.
Мариус решил разрядить обстановку в своем стиле. Он вдруг легонько щелкнул Лу по носу.
— И вообще, Гуссенс, теперь ты официально раненый боец. А значит, на даче ты не будешь копать грядки. Будешь лежать в гамаке и командовать мной, пока я буду изображать раба на плантации. Только не привыкай, это акция разовая.
Лу издал слабый, надломленный смешок.
— Ты будешь ужасным рабом, Мариус. Ты слишком много болтаешь.
— Зато я красиво ношу тачку с навозом, — подмигнул Мариус. — Давай, ложись. Тебе нужно поспать.
Он не ушел. Он лег рядом, поверх пледа, и просто положил руку на спину Лу, чувствуя его прерывистое дыхание.
— Завтра будет другой воздух, Лу-Лу. Обещаю. Там он не сможет до тебя дотянуться.
Лу закрыл глаза, чувствуя тепло Мариуса. Боль от ожога никуда не делась, но ощущение того, что в этой темноте он не один, медленно убаюкивало его. Завтра была дача. Завтра был чердак. И завтра, возможно, они станут еще на шаг ближе к тому, чтобы навсегда оставить этот мрак позади.