Поцелуй врага | 18+

Ария

Утренний свет пробивался сквозь неплотно задвинутые тяжелые шторы, рассыпаясь по деревянному полу мягкими, золотистыми зайчиками. В комнате пахло свежестью, немного остывшим за ночь чаем и тем особым уютом, который бывает только в старых английских отелях.

Я сладко зажмурилась, зарывшись носом в пухлую подушку, и не спешила открывать глаза. Тело приятно налилось свинцовой утренней негой, а в груди разливалось удивительное спокойствие. Сквозь полусон я почувствовала на себе чей-то внимательный, тёплый взгляд.

Медленно приоткрыв один глаз, я скосила голову вбок.

Киран уже давно не спал. Он сидел на самом краешке своей кровати - одетый, собранный, в светлой рубашке с расстёгнутыми верхними пуговицами - и просто смотрел на меня. На его лице застыла та самая мягкая, почти мальчишеская улыбка, которую я видела всё чаще и которая до сих пор заставляла моё сердце делать странный, трепетный кульбит.

Я зевнула, прикрыв рот ладонью, и сонно, с хрипотцой в голосе протянула:

- Ты опять встал раньше меня... Это что, теперь входит в твою постоянную привычку? Начинаю подозревать, что у тебя в батарейках какой-то секретный шпионский аккумулятор.

Киран тихо хмыкнул, слегка наклонив голову, и его взгляд стал ещё теплее.

- Скорее, это просто хорошая привычка, - ответил он низким, бархатным голосом. - Я люблю смотреть, как ты спишь. Ты иногда забавно хмуришься, улыбаешься чему-то своему во сне и даже бормочешь что-то неразборчивое. Это чертовски мило.

Я почувствовала, как к щекам мгновенно приливает горячая волна краски. Возмущенно задохнувшись, я тут же схватила подушку и с визгом зарылась в неё лицом, пытаясь спрятаться от его пронзительного взгляда. Вот же гаденыш!

- Я не бормочу! - глухо донеслось из-под пуха и перьев. - И вообще, ты всё это бессовестно выдумал! Такого просто не было! Это клевета на честного человека!

Он рассмеялся - легко, раскатисто и совершенно беззаботно. По звуку шагов я поняла, что он поднялся. Матрас за спиной качнулся, когда он присел на край моей кровати, а мягкая рука осторожно легла на край подушки, пытаясь оттянуть её в сторону.

- Никогда бы не посмел солгать тебе, зеленоглазая, - его голос звучал неожиданно серьёзно, но в уголках глаз плясали весёлые искры. - Хочешь - можешь не верить. Но я всегда говорю тебе только правду. Ну или стараюсь...

Я недоверчиво приоткрыла один глаз из-за края подушки, изучая его лицо. В этих тёмных глазах не было ни капли фальши - лишь та самая абсолютная искренность, к которой я привыкала с пугающей, головокружительной быстротой.

Я медленно выдохнула, отпустила подушку и приподнялась на локте, глядя на него снизу вверх.

- Ладно, поверю тебе на слово, агент-наблюдатель, - буркнула я, всё ещё чувствуя лёгкое смущение. - Раз уж ты с самого утра такой бодрый и полный планов... тогда скажи на милость, куда мы отправляемся сегодня? Опять утащишь меня на какое-нибудь дикое озеро пугать местных уток?

Киран ухмыльнулся, скрестив руки на груди, и многозначительно приподнял бровь:

- Никаких уток на сегодня. У нас запланирована культурная программа. В музей. Надеюсь, ты любишь живопись?

Я откровенно опешила. На секунду в комнате повигла такая тишина, что было слышно, как за окном чирикают птицы. Я моргнула раз, другой, а потом шутливо приподняла брови, не веря собственным ушам:

- Погоди... Ты? В музей? Человек, который ещё неделю назад просчитывал пути отхода через канализацию и разбирал автомат с закрытыми глазами, добровольно ведет меня смотреть на древности?

- Я могу быть разным, зеленоглазка, - невозмутимо парировал он, чуть наклоняясь ближе ко мне. - Если хочешь - можем пойти смотреть на скелеты динозавров и древние окаменелости. Если хочешь - на классическую живопись и полотна старых мастеров. Выбор за тобой.

Я не выдержала и звонко рассмеялась, откинувшись обратно на подушки.

- Ну нет, на скелетов я точно не согласна, они слишком напоминают мне наше прошлое. Тогда пошли на картины! Мне безумно хочется посмотреть на то, как ты будешь делать вид, что тебе жутко интересно слушать про мазки кисти и исторический контекст эпохи Возрождения.

Киран не отстранился. Напротив, он подался ещё ближе - так близко, что я физически ощущала тепло его дыхания. Он заглянул мне прямо в глаза, и в его взгляде вдруг пропала всякая ирония, оставив лишь звенящую, осязаемую глубину.

- С тобой мне интересно всё, Ария, - тихо, чеканя каждое слово, произнёс он. - Абсолютно всё. Даже скучный музей. Так что я готов пожертвовать собой.

У меня внутри снова сладко и тревожно сжалось сердце. Никакие прикосновения не были нужны - хватило этого взгляда, этой тишины и этого воздуха, насквозь пропитанного нашим новым, общим настоящим. Я лишь смущенно отвела глаза первой, чувствуя, как уголки губ сами собой расползаются в счастливую улыбку.

Я соскользнула с кровати, сладко потягиваясь, и направилась прямиком в просторную ванную комнату, пока из кухни доносился тихий шелест посуды и аппетитный запах свежесваренного кофе - судя по всему, Киран уже хозяйничал там.

Я скинула с себя пижаму, оставаясь совершенно обнаженной в прохладном утреннем воздухе ванной, и повернула вентиль душа. Сначала из трубы хлынула прохладная вода, но уже через секунду её сменил обжигающий, тугой поток.

Я уже собиралась сделать шаг вперёд, как вдруг тяжелая дверь ванной комнаты бесшумно приотворилась. Я даже не успела испугаться или схватить полотенце, как на пороге возник Киран - судя по всему, он собирался зайти забрать своё полотенце или бритву, а может вообще умыться или что-то еще и совершенно не ожидал застать меня здесь.

Он резко замер, его шаги оборвались на полуслове. На долю секунды его тёмные глаза расширились от неожиданности, скользнув по моему обнаженному телу под потоками воды, а на скулах мгновенно вспыхнул едва заметный, но вполне отчетливый, но явно счастливый румянец, даже если он зашел случайно - редкое зрелище для парня, которого, казалось, невозможно сбить с толку.

- Черт... Прости, я думал, ты еще в комнате, - хрипло и быстро бросил он, мгновенно отводя взгляд в сторону и прикрывая ладонью глаза.

Он тут же сделал шаг назад, торопливо прикрывая за собой дверь с такой скоростью, будто за ним гналась целая стая демонов, оставив меня стоять посреди ванной в полном ошеломлении и с пылающими от смущения щеками.

Я шагнула внутрь, подставляя лицо и плечи под струи, которые смывали последние остатки сна. Намыливая тело густым гелем с ароматом миндаля и ванили, я щедро выдавила на ладонь питательный шампунь, взбивая его в пушистую пену на волосах, а затем тщательно распределила бальзам, чтобы они стали гладкими и шелковистыми.

Я почти совсем не думала о том, что Киран увидел меня голой. Я от неожиданности даже не прикрылась... Хотя... что он женских тел не видел? Да немного стыдно, но не буду об этом думать. Пусть лучше думает он.

Через пятнадцать минут я выключила воду, завернулась по самые плечи в большое пушистое белое полотенце и босиком вернулась в прохладную спальню.

Подойдя к гардеробной, я принялась выбирать наряд на сегодня - погода за окном выдалась солнечной, мягкой и по-осеннему уютной, поэтому тяжёлые куртки и пальто можно было смело отложить.

Мой выбор пал на невероятно уютный и нежный образ в тёплых бежево-коричневых оттенках. На мне был объёмный вязаный свитер цвета светлого кофе с высоким круглым воротом и длинными свободными рукавами, которые мягко собирались у запястий. Свитер слегка прикрывал талию и красиво сочетался с короткой плиссированной юбкой нежного бежевого оттенка, украшенной тонкими складками. На талии был заметен аккуратный декоративный ремень с изящной золотистой пряжкой.

Образ дополняла небольшая светлая сумочка кремового оттенка на длинной золотистой цепочке, перекинутой через плечо. На ногах были высокие замшевые сапоги бежево-серого цвета с мягким широким голенищем и аккуратным устойчивым каблуком. Они гармонично сочетались со всей цветовой гаммой наряда и придавали ему особенно уютное осеннее настроение.

Волосы я оставила распущенными, уложив их мягкими естественными волнами. Несколько прядей свободно спадали вперёд, дополняя нежный и расслабленный образ.

Когда я вышла на кухню, Киран уже сервировал небольшой столик у окна хрустящими тостами, джемом и чашками с ароматным кофе.

Он поднял глаза, и на секунду у него замерло дыхание. Он медленно окинул взглядом мой наряд - от высоких каблуков до аккуратной причёски - и с улыбкой покачал головой:

- Осторожнее на поворотах, зеленоглазая. Если ты будешь выглядеть так потрясающе с самого утра, мне придется весь день отгонять от тебя местных искусствоведов.

Я рассмеялась, усаживаясь за стол и подтягивая к себе чашку:

- Не переживай, агент, мои навыки самообороны ещё при мне. Ни один музейный гид не пострадает. Корми давай своего штурмана, а то голодный гений искусства - страшная сила.

Завтрак прошёл в лёгкой, тёплой болтовне, а вскоре мы уже вышли из парадных дверей отеля.

Утро встретило нас прохладным, но совершенно не ледяным воздухом, который насквозь был пропитан свежестью приближающейся зимы и острой, пьянящей свободой. Солнечные лучи заливали старинные улочки Оксфорда, заставляя золото и багрянец листвы искриться на ветках.

Я шла чуть впереди, легко ступая на каблуках по каменной дорожке, то и дело крутясь на месте и с восторгом разглядывая величественные фасады старинных зданий с их готическими шпилями и узкими окнами.

Киран неспешно шёл следом, глубоко засунув руки в карманы тёмных джинсов, и не сводил с меня глаз, позволяя мне вести нас вперёд.

Я резко обернулась через плечо, заметив его неизменную улыбку, и лукаво прищурилась:

- Эй! Ты чего опять такой довольный? Снова составляешь план захвата музейных экспонатов?

Киран остановился в шаге от меня, чуть наклонив голову, и в его тёмных глазах отразилось всё утреннее солнце:

- Просто смотрю на тебя.

Я шутливо закатила глаза, хотя внутри всё приятно затрепетало:

- Ты ровно то же самое говорил сегодня утром, когда я только проснулась! У тебя что, сломалась пластинка с комплиментами? Или предлогами?

Он сделал шаг ближе, сокращая расстояние, и с мягкой, уверенной улыбкой ответил:

- И скажу тебе это ещё много раз, Ария. Привыкай.

Я лишь фыркнула, пряча улыбку, и первой повернулась к дороге, чувствуя, как его рука легко и привычно ложится на мою поясницу, направляя нас к нашей сегодняшней цели.

Тяжелые дубовые двери музея мягко затворились за нашими спинами, отрезая шум оживленной утренней улицы. Внутри нас встретила прохлада старого каменного здания, высокие арочные потолки, уходящие куда-то в полумрак, и этот неповторимый, благородный запах времени - смесь сухого дерева, старинных рам, еле уловимого лака и абсолютной, звенящей тишины.

Вокруг стояла удивительная умиротворенность: в залах почти никого не было, лишь редкие туристы где-то далеко тихо переговаривались шепотом.

Мы медленно прошли в первый просторный зал с приглушенным светом, где стены были затянуты темно-бордовым сукном. Я шагнула вперед и тут же замерла у первой же крупной картины в массивной золоченой раме.

Я смотрела на неё долго, не отрывая глаз, совершенно забыв обо всем на свете. На холсте был изображен мужчина средних лет в темном сюртуке, стоящий у заиндевевшего окна пасмурным утром. Но дело было вовсе не в технике. Художник с невероятной, пронзительной точностью передал выражение глаз этого человека - уставших, пустых, в которых застыла бесконечная, глухая тоска.

Шаги Кирана прозвучали тихо и мягко. Он подошел со спины, останавливаясь совсем близко, так что я плечом чувствовала тепло его тела, и чуть наклонил голову, глядя на полотно.

- Что ты видишь в нем? - тихо спросил он, и его голос приятно заполнил гулкую тишину зала.

Я сглотнула подступивший к горлу ком, не сводя глаз с картины, и ответила едва слышно:

- Одиночество. Это ведь не просто чей-то чужой портрет из прошлого. Это человек, который потерял кого-то самого близкого, выжженный изнутри дотла. Я... я слишком хорошо знаю этот взгляд. Такой же я видела в зеркале, когда думала, что осталась в этом мире совсем одна.

Киран не ответил сразу. Его лицо осталось неподвижным, но в темных глазах на секунду мелькнуло что-то тяжелое, тёмное и понимающее. Он молчал, переводя долгий взгляд то на застывшего на холсте незнакомца, то на мой профиль, словно пытаясь сопоставить мою боль с тем, что видел перед собой.

Мы не стали задерживаться у этой картины дольше. Постепенно переходя от одного полотна к другому, мы плыли по лабиринту этого полупустого зала. Я оживлялась с каждым шагом, чувствуя себя в своей стихии, и начинала увлеченно рассказывать ему о каждой работе - о смелых мазках импрессионистов, о драматичной игре света и тени в барочных полотнах, о скрытых символах и, самое главное, о тех чувствах, которые авторы вложили в краски. Я жестикулировала, поясняла, делилась эмоциями, которые всколыхнуло во мне каждое полотно. Потому чтт я разбиралась и хотела до Кирана донести всю суть, которую видела сама. Мне действительно почему-то стало это важно, потому что он слушал и понимал, всматриваясь в каждую картину...

Киран слушал невероятно внимательно, засунув руки в карманы брюк, и смотрел на меня с таким выражением, будто я читала ему самую увлекательную книгу на свете. Когда я замолчала, переведя дыхание перед большим холстом с изображением бушующего шторма, он покачал головой, слабо улыбнувшись:

- Ты потрясающе разбираешься в этом, Ария. Откуда столько знаний? Я думал, ты просто любишь красивые вещи, но ты видишь здесь то, чего обычный человек никогда не заметит.

Я слегка смутилась под его взглядом, поправив спавшую на плечо прядь волос, и мягко улыбнулась:

- Я просто люблю искусство. Для меня это не запыленные картинки из учебников. Это универсальный язык, на котором говорят человеческие чувства, когда все остальные слова уже закончились.

Киран задумчиво опустил глаза, глядя на позолоченный край рамы, и тихо признался:

- Знаешь... я ведь раньше совсем не понимал этого. Всю жизнь мне казалось, что картины - это просто бессмысленная мазня, краска на куске холста, которую продают за бешеные деньги сумасшедшим коллекционерам. Пустая трата времени.

Я удивленно повернулась к нему, склонив голову набок:

- А теперь? Что ты чувствуешь теперь, когда ходишь по этим залам? Смотришь на эти картины?

Киран поднял взгляд, и в его глазах отразился мягкий свет софитов, направленных на полотна. Он сделал шаг ближе, сокращая расстояние между нами до минимума, и сказал очень тихо, глядя мне прямо в душу:

- А теперь я вижу, что они действительно могут говорить. Стоит только оказаться рядом с правильным человеком, который научит смотреть правильно.

Мое сердце пропустило удар. В просторном, холодном музейном зале вдруг стало невероятно жарко, и я не придумала ничего лучше, чем поспешно отвернуться к следующей картине, чувствуя, как по лицу расползается яркий, предательский румянец.

Мы перешли в следующий зал - просторный, наполненный приглушенным светом галереи, где вдоль стен выстроились ряды старинных портретов в массивных рамах. Лица давно ушедших вельмож, дам и ученых смотрели на нас со стен с застывшим, почти надменным спокойствием.

Я замедлила шаг и остановилась возле одного из полотен. С него на нас глядела дама в роскошном, пожелтевшем от времени бархатном платье с высоким кружевным воротником. Её горделивая осанка и строгий, пронзительный взгляд были настолько живыми, что казалось, будто она прямо сейчас наблюдает за нами.

Я чуть склонила голову набок, разглядывая её прическу, и тихонько толкнула Кирана локтем в бок:

- Посмотри на неё, Киран. Только честно. Посмотри, как она прищурилась. Она же выглядит так, будто прекрасно понимает каждое наше слово и мысленно осуждает за то, что мы нарушаем её вечный покой.

Киран прищурился, лениво закинув руки в карманы брюк, и скептически окинул взглядом суровую даму с портрета. Уголки его губ тронула едва заметная усмешка.

- Скорее, она выглядит так, будто прямо сейчас способна наложить на нас какое-нибудь древнее родовое проклятие, чтобы мы оба застряли в этом зале до скончания веков, - хмыкнул он.

Я звонко и беззаботно рассмеялась, переведя на него лукавый взгляд:

- Ого, агент-прагматик заговорил о мистике! Скажи мне, а ты вообще веришь во всякие проклятия, потусторонние силы и мистическую чушь?

Он покачал головой, даже не задумываясь над ответом:

- Нет. В сказки и проклятия я не верю. Для меня существует только то, что можно увидеть, потрогать, разобрать на детали или контролировать. Всё остальное - просто иллюзия для успокоения совести.

Эта фраза неожиданно кольнула меня где-то под сердцем, заставив на секунду притихнуть. Я задумчиво провела пальцем по краю собственной сумки и, чуть прищурившись, бросила мягкий вызов:

- Вот как? Значит, во всё материальное ты веришь, а в нечто нематериальное - нет? Тогда получается, что ты и в любовь не веришь?

Внутри меня в этот момент всё странно сжалось от странного коктейля из страха услышать правду и глупого желания поспорить. В конце концов, между нами не было никаких громких признаний, мы даже толком не определились со своим статусом, но этот вопрос вырвался сам собой.

Киран заметно помрачнел, его улыбка исчезла, сменившись привычной, закрытой складкой у губ. Он отвёл взгляд от портрета, посмотрел на меня долгим, тяжелым взглядом и честно, без уверток ответил:

- В неё я начал верить совсем недавно... Но если честно, пока не особо доверяю. Слишком много раз я видел, как эта красивая сказка рассыпается в прах от одного удара реальности, оставляя после себя только пепел. Для меня это территория слишком хрупкая и незнакомая, Ария.

Внутри меня всё оборвалось. Мои собственные мысли закружились в каком-то лихорадочном хороводе:

«Конечно. Чего еще я ожидала? Для него всё вокруг - это поле боя, стратегия и выживание, а я пытаюсь играть в романтику. Ему нужно железо и контроль, а не эфемерные чувства».

Я почувствовала, как к щекам подступает предательский, жгучий жар - то ли от лёгкого унижения, то ли от неожиданной откровенности, резанувшей по живому.

Но я тут же заставила себя вскинуть подбородок и сглотнуть подступивший ком. Чтобы не показывать, как сильно его слова задели меня за живое, я нацепила на лицо самую беззаботную, лучезарную улыбку, развернулась на каблуках и бодро бросила:

- Ой, да брось ты! Философ нашёлся! Пойдём отсюда, пока эта дама в платье не прокляла нас занудством.

Я быстрым шагом направилась в следующий зал, где вместо мрачных портретов разместилась экспозиция античных находок и древних артефактов. Здесь пахло камнем, вековой пылью и историей. Проходя мимо ряда белоснежных мраморных постаментов, я вдруг резко остановилась возле одной из статуй, чувствуя, как на губах расплывается широкая улыбка.

Я обернулась к догоняющему меня Кирану, победно указав рукой на идеальные черты лица изваяния:

- Смотри-ка! Кого я тут нашла. Это же Аполлон. Древнегреческий бог света, искусства, музыки и... между прочим, поэзии.

Киран подошел ближе, с сомнением окинул взглядом величественную и слегка высокомерную белую статую с безупречным античным профилем и горделиво вздернутым подбородком.

- Хм, - протянул он с ироничной усмешкой, скрестив руки на груди. - По-моему, этот парень выглядит слишком самовлюблённым.

Я ехидно прищурилась, сопоставляя царственную осанку каменного бога и привычки моего спутника, после чего с напускной серьезностью кивнула на статую, а потом на него:

- Ой, ну вылитый ты! Просто копия в профиль. Тот же взгляд «я смотрю на вас как на червяков, ничтожеств» и абсолютная уверенность в собственной неотразимости.

Киран театрально приложил руку к груди, изображая смертельную обиду, и трагическим голосом произнёс:

- Знаешь, зеленоглазка, я сейчас глубоко оскорблен. Требую моральной компенсации и публичных извинений.

Я рассмеялась - звонко, заливисто, так, что мой смех гулким эхом отразился от высоких каменных сводов пустого зала, спугнув тишину. А от его «зеленоглазка» - на душе сразу стало теплее.

- Ой, не смеши меня! - отмахнулась я, утирая выступившую от смеха слезинку. - Ты просто совершенно не умеешь принимать здоровые комплименты в свой адрес!

- Это не комплимент, это покушение на мою скромность, - с улыбкой парировал он, делая шаг ко мне.

Мы продолжали ходить от витрины к витрине, то с серьезным видом обсуждая древние черепки и амфоры, то переходя на глупые споры и подначивая друг друга на каждом шагу. Наше эхо, наши голоса и этот внезапно прорвавшийся наружу лёгкий, искренний смех наполняли холодные, безмолвные залы старого музея такой живой, пульсирующей энергией, что казалось, будто само время вокруг нас ненадолго остановилось, уступая место нашему собственному, ни на что не похожему миру.

Мы медленно перешли в самый дальний, самый тихий и пустынный зал галереи. Атмосфера здесь резко отличалась от предыдущих: стены были обиты тёмным, почти чёрным бархатом, а свет точечных светильников был направлен исключительно на полотна, висевшие по периметру. Этот зал был посвящен самым тяжелым темам - семье, хрупкости человеческих жизней и невосполнимым утратам.

Я шла чуть впереди, вглядываясь в холсты, но в какой-то момент мои шаги сами собой замедлились, а затем я и вовсе приросла к полу.

Прямо передо мной висела картина, от которой почему-то мгновенно защипало в глазах. На ней была изображена молодая женщина, прижимающая к груди спящего ребенка со странным, пронзительным выражением отчаянной защиты на лице, а рядом с ними стояло старое, глубокое деревянное кресло. Абсолютно пустое. Но вся композиция, свет, падающий из одинокого окна, и тени вокруг этого кресла кричали об одном - о человеке, который должен был сидеть в нем, но исчез навсегда, оставив после себя лишь холодную пустоту.

Я стояла неподвижно, чувствуя, как внутри меня рушится вся та легкая и беззаботная атмосфера, которую мы выстраивали всё утро. Воздух в залах вдруг стал тяжёлым, липким и словно бы закончился.

Шаги Кирана раздались за спиной - он тихо подошёл, остановившись рядом, и какое-то время молча смотрел на полотно, а затем перевёл взгляд на меня.

- Что с тобой, зеленоглазка? - его голос звучал тихо, лишённый всякой иронии, наполненный глухой, настороженной тревогой. - Ты вся побелела.

Я молчала несколько долгих секунд, не в силах оторвать взгляд от пустующего кресла на холсте. Внутри меня поднималась волна тяжёлых, удушливых воспоминаний, которые я так старательно прятала всё это время.

- Это... это так похоже на моего отца, - наконец выдавила я, и собственный голос показался мне чужим, испуганным эхом. - После того как мама ушла из жизни... он сломался. Дни напролёт он сидел вот в таком же старом кресле в гостиной, уставившись в одну точку на стене, и не произносил ни слова. Он будто растворился, исчез вместе с ней, оставив только пустую оболочку. Я помню, как смотрела на него подростком и панически боялась, что он никогда ко мне не вернётся. Что я останусь в этом огромном мире совсем одна. В принципе что и случилось...

Внутри меня всё сжалось в тугой, болезненный узел, а к горлу подступил горячий ком. Это было слишком обнаженно, слишком больно - вытащить наружу то, в чём я боялась признаться даже самой себе.

Киран не стал произносить дежурных утешений. Он не стал говорить «всё будет хорошо» или пытаться перевести тему. Вместо этого он молча сделал шаг ко мне и уверенно, но очень осторожно опустил тёплую ладонь мне на плечо. Его пальцы слегка сжались, давая мне осязаемую, несокрушимую опору в этом холодном полумраке. Он просто стоял рядом, разделяя со мной эту тишину и позволяя пережить накатившую бурю.

Я закрыла глаза на секунду, вбирая в себя тепло его руки, а затем сделала глубокий, дрожащий вдох, пытаясь вернуть над собой контроль.

- Я... я не хочу смотреть на это больше, - тихо произнесла я, чувствуя, как по щеке всё же скатывается одна предательская слеза, которую я тут же смахнула тыльной стороной ладони. - Пойдём отсюда, Киран. Пожалуйста...

- Пойдём, - так же тихо и безоговорочно отозвался он.

Мы развернулись и почти бегом вышли из мрачного зала, а затем покинули здание музея, толкнув тяжелые стеклянные двери.

На улице нас встретил резкий, прохладный осенний ветер, заставивший меня зябко ёжиться и кутаться в кардиган. Солнце уже не казалось таким тёплым. Но едва мы ступили на тротуар, Киран не отпустил меня - он уверенно перехватил мою руку, переплетая свои пальцы с моими, и крепко, надежно сжал её в своей ладони, согревая на ледяном ветру. И в этот момент мне показалось, что никакой холод больше не имеет значения, как и воспоминания.

Мы вернулись в отель уже тогда, когда над городом окончательно сгустились сумерки, а небо окрасилось в глубокие, чернильные тона. Наш номер встретил нас живым теплом и уютом: в небольшой гостиной зоне ярко и весело горел камин, отбрасывая причудливые, танцующие тени на стены и наполняя комнату мягким золотистым светом.

Не говоря ни слова, я сразу прошла к камину и опустилась прямо на мягкий пушистый ковер перед очагом, плотно обхватив колени руками и прижимая их к груди. Внутри меня всё ещё отзывался неприятным холодом тот самый музейный зал, и мне хотелось просто раствориться в этом живом тепле, глядя на то, как язычки пламени жадно лижут сухие поленья.

Шаги за спиной прозвучали почти бесшумно. Киран подошёл со стороны кухни, и через секунду рядом со мной на ковёр опустился тяжёлый силуэт. Он протянул мне фарфоровую чашку с горячим, испаряющимся чаем, в котором плавал тонкий ломтик лимона - именно так, как я любила, когда мне нужно было согреться и успокоиться.

- Держи, - тихо сказал он.

Я приняла чашку обеими руками, чувствуя, как приятное тепло мгновенно передаётся замёрзшим пальцам, и сделала маленький глоток терпкого, цитрусового напитка.

Мы замолчали. На несколько долгих минут в комнате повисла абсолютная, звенящая тишина, нарушаемая лишь уютным потрескиванием дров в камине и нашим размеренным дыханием. Этот мягкий свет и успокаивающий треск пламени постепенно разглаживали тугой узел тревоги в моей груди.

Я смотрела на огонь, чувствуя, как рядом со мной сидит человек, который стал для меня целой вселенной, но о котором я, по сути, почти ничего не знала. Вселенная - это любовь, но между нами ее не было, как будто это черта, стена все еще стояла между нами.

«Согласно теории «Большого сжатия», Вселенная однажды достигнет предельного размера, после чего начнёт стремительно сжиматься и разрушаться»

Поэтому я не верила в любовь с самого детства. Я считала что она может так же угаснуть как и прийти...

Мысль вертелась на языке с самого нашего пикника у озера, настойчиво требуя выхода. Я помешала чай в чашке и, не поднимая глаз на Кирана, тихо нарушила тишину:

- Знаешь... я ведь на самом деле никогда толком не спрашивала тебя. О твоей маме... и о тводе брате. После того пикника мне стало так сильно интересно, но я боялась лезть в душу.

Рядом со мной всё внутри Кирана мгновенно напряглось. Я боковым зрением заметила, как он резко замер, а на его резких, красивых чертах лица пролегла тяжёлая, глубокая тень боли, словно я случайно сорвала застарелую, кровоточащую повязку. Его челюсти сжались, а взгляд устремился куда-то в огонь.

Испугавшись своей бестактности и того, что я снова затронула запретную тему, я тут же замахала руками, поспешно отступая назад:

- Ой, прости..! Забудь... забудь, что я спросила. Ты вовсе не обязан мне рассказывать, правда. Если не хочешь - закрываем тему раз и навсегда. Когда будешь готов... если вообще когда-нибудь будешь - тогда и поговорим.

Киран тяжело выдохнул, зарывшись пальцами в свои тёмные волосы, и на секунду прикрыл глаза. А затем он повернул голову ко мне, и в его взгляде больше не было закрытости - лишь уязвимость и горькая решимость.

- Нет, Ария... - его голос звучал глухо, едва слышно над треском дров. - Я хочу тебе рассказать. Просто... это чертовски нелегко, понимаешь? Об этом шраме говорить вслух больнее, чем носить его внутри.

Киран сидел неподвижно, глядя в пляшущие язычки пламени, а его пальцы нервно сжали край чашки, которую он так и не поднял. Огонь отбрасывал зловещие, дрожащие тени на его острые скулы и темные, почти черные волосы. Когда он заговорил снова, его голос звучал глухо, словно пробиваясь сквозь толщу промерзшей земли.

- Моя мама была доброй, - тихо начал он, и в его суровом голосе вдруг проскользнула такая невыносимая хрупкость, какой я никогда в нем не слышала. - Настоящей. Совсем не такой, как все в нашем мире, где каждый дышит только жаждой власти и чужой крови. Она улыбалась даже тогда, когда отец кричал на неё...

Он замолчал на секунду, тяжело сглотнув, и медленно повернул голову ко мне. Его темные, почти непроницаемые глаза вперились в мое лицо с таким болезненным, пронзительным вниманием, что у меня перехватило дыхание.

- Ты... Ты тоже улыбаешься, - продолжил он шепотом, и уголки его губ слабо, едва заметно дрогнули. - Очень мило, нежно, ласково... Точно так же, как она.

Я сидела перед ним на пушистом ковре, боясь пошевелиться или спугнуть это хрупкое признание. Я не перебивала. Я ловила каждое его слово, чувствуя, как внутри меня стихают все страхи, уступая место бесконечной, щемящей нежности к этому опасному парню, который прямо сейчас обнажал перед со мной свою израненную душу.

Киран отвернулся обратно к камину, устремив взгляд в огонь, и продолжил, словно боясь растерять остатки смелости:

- Дима был младше меня на четыре года. Мой младший брат... Он был совсем другим. Живым, понимаешь? Настоящим. Он бредил музыкой, сутками напролет бренчал на гитаре, мечтал однажды собрать группу и уехать из этого проклятого города. А я... я только смеялся над ним. Говорил, что это глупости, детские игры, что в нашем мире нужно держать в руках оружие, а не струны. А он в ответ просто улыбался. Никогда не злился. Просто продолжал играть.

Я осторожно качнулась ближе к нему, чувствуя, как внутри нарастает волна сочувствия, и тихо спросила, нарушая тягостную паузу:

- Он... был похож на тебя? Наверное, вы были хорошими братьями.

Киран горько и коротко усмехнулся, и в этом звуке не было ничего, кроме боли.

- Нет, - покачал он головой. - Совсем нет. Он был светлым. Чистым. Без этой кромешной тьмы, которая въелась в меня с самого детства и живет во мне по сей день. Я всегда панически боялся, что однажды этот мир сломает его тоже, что он станет таким же безжалостным, как я. Но он не стал. Он до конца остался собой... Слишком светлым для нашей семьи.

Его голос становился всё тише и тише, пока окончательно не растворился в тишине комнаты, слившись с мерным потрескиванием сухих дров в камине.

Я затаила дыхание, чувствуя, как ледяная волна мурашек пробегает по спине, а внутри всё сжимается от ужаса и отвращения к человеку, который должен был быть для него защитой, а стал палачом. Кабинетная тишина номера казалась почти осязаемой, давящей на барабанные перепонки.

Киран не отводил глаз от танцующих язычков пламени, но в его взгляде больше не было прежней отстраненности - только обнаженный, кровоточащий нерв, который он впервые за столько лет позволил кому-то увидеть.

- Тот день был самым обычным, самым проклятым днём в моей жизни, - продолжил он глухим, лишенным каких-либо эмоций голосом, который резал слух своей безжизненностью. - За окном шёл ливень. Дорога была скользкой, как будто покрытой толстым слоем стекла. Они ехали втроём - мама, Дима и он. Отец был за рулём.

Я резко подалась вперед, чувствуя, как внутри нарастает паническое напряжение. Я интуитивно понимала: сейчас, прямо на моих глазах, рушится последняя стена, за которой он прятал свой самый страшный кошмар.

- Они попали в аварию, - выдохнул Киран, и в его глазах блеснул дикий, исступленный отблеск огня. - Их машина на полной скорости вылетела на встречную полосу и влетела в бетонный отбойник. Я почти ничего не помню о том дне, всё стерлось в туманный шок. Мне позвонили из больницы, сказали, что отца экстренно везут в реанимацию, как и... как маму с Димой. Позже мне сообщили самое страшное: мама и Дима не выжили. А отец... человек, который сидел за рулём той самой машины, отделался парой переломов.

Я приоткрыла рот, чувствуя, как к горлу подкатывает горячий, удушливый ком, и выдавила из себя лишь один испуганный вопрос:

- Что..?

Киран криво, горько и зло усмехнулся, и в этой усмешке не было ни капли раскаяния - только ядовитая, всепоглощающая желчь.

- Он был пьян, - чеканя каждое слово, произнес он, и его челюсти свело от напряжения. - Он возвращался с какой-то очередной грязной деловой встречи абсолютно вхлам, невменяемый, пока в салоне его собственной машины сидели моя мама и мой пятнадцатилетний брат. Скорая нашла меня дома через час после аварии. Меня от шока и известия выворачивало наизнанку прямо на пол в прихожей, мне физически не хватало воздуха. А мама и Дима... они погибли на месте от удара. Но их всё равно зачем-то повезли в больницу - бюрократия гребаная, не станут же оставлять тела на разбитой трассе до приезда судмедэкспертов.

Комната вокруг нас будто погрузилась в абсолютный вакуум. Звуки исчезли. Даже камин, казалось, перестал трещать, испугавшись тяжести этих слов, зависших в воздухе тяжелым свинцовым облаком.

Я с трудом сглотнула слюну, чувствуя, как по щекам помимо моей воли начинают катиться горячие слёзы сочувствия и ярости, и потрясенно посмотрела на него:

- Твой отец... он убил их? Он же был за рулём! Как он мог жить с этим? Как он мог смотреть тебе в глаза после такого?

- Да. Он убил их, - жестко отрезал Киран, и в его темных, почти черных глазах вспыхнул опасный, исступленный огонь. - Я всегда так считал, с первой же секунды, и буду считать до конца своих дней. Хотя он до сих пор отпирается, цинично заявляет на каждом семейном ужине, что это была всего лишь трагическая случайность, слепой рок. Но я-то знаю правду. Это именно он всю жизнь запугивал их, давил на нас своим авторитетом, держал весь дом в страхе, а в тот вечер просто сел за руль пьяным. И он никогда, слышишь, никогда не признавал своей вины перед ними по-настоящему. Он просто отмахнулся от меня тогда, сказав, что ничего не помнит. Но моя память работает отлично. Я помню всё.

Я сидела совершенно неподвижно, оглушённая тяжестью его слов. В этот момент любые утешения, дежурные фразы или сочувственные вздохи казались бы жалкими, пустыми и фальшивыми. Против такой боли бессильны любые слова, ведь они не способны вернуть ни мать, ни задохнувшиеся под обломками мечты младшего брата.

Не раздумывая больше ни секунды, я качнулась вперёд по пушистому ковру, преодолевая разделявшее нас расстояние, и мягко, но крепко обвила руками его широкие плечи, прижимаясь всем телом к его напряжённой, ссутулившейся фигуре.

На долю секунды Киран резко замер, словно от неожиданного удара. Его тело окаменело, а мышцы под моими пальцами натянулись стальными канатами - привычная защитная реакция человека, который годами привык держать оборону в одиночку и отвык от простого, бескорыстного тепла. Но уже через мгновение жесткость начала испаряться. Он тяжело, прерывисто выдохнул воздух и медленно, словно сдаваясь перед собственным изнеможением, опустил тяжелую голову мне на плечо, зарывшись лицом в мягкую ткань моего кардигана.

Комната погрузилась в зыбкую тишину, в которой отчётливо слышался лишь треск поленьев в камине да наше сбитое, общее дыхание.

Когда он заговорил снова, его голос звучал совсем тихо, едва слышно пробиваясь сквозь мерное потрескивание огня:

- Я ведь... я никогда никому не говорил этого, Ария. Даже Даниэлю, хотя он и так всё знает - он единственный, кто оставался рядом всё это время, прикрывал спину и вытаскивал меня из дерьма. Но даже ему я об этом не рассказывал напрямую..

Я прижалась щекой к его тёмным, растрёпанным волосам, чувствуя, как по плечу расползается тепло его тела, и прошептала едва слышно, перебирая пряди на его затылке:

- Спасибо... Спасибо, что сказал мне. Спасибо, что пустил туда, куда никому не позволял заходить.

Киран чуть сильнее сжал пальцы на собственных коленях, и в его голосе прорезалась горькая, неразрешимая мука:

- Я просто... я до сих пор не знаю, как жить с этим грузом. Я ненавижу его всей душой, каждой клеткой своего тела. Но иногда, когда я смотрю в зеркало или ловлю его отражение, я вдруг вижу его глаза... и тут же вспоминаю её. Этот кошмар никогда не заканчивается.

Я отстранилась ровно настолько, чтобы заглянуть в его тёмное, измученное лицо, аккуратно коснулась ладонью его щеки и посмотрела прямо в глаза, вкладывая в каждое слово всю силу своей веры:

- Послушай меня, Киран. Она была бы невероятно горда тобой. Правда была бы. Ты стал сильным, невероятно сильным. Но самое главное - несмотря на весь тот кошмар, в котором тебя растили, ты не озлобился до конца. Ты остался добрым. Ты стал человеком, который способен чувствовать, сострадать и... любить.

От моих слов он резко поднял голову. В его тёмных, почти непроницаемых глазах на секунду отразилось пламя камина, смешавшись с ошеломлением и чем-то глубоким, сжигающим изнутри. Он пристально, почти боязно всмотрелся в моё лицо, словно впервые видя перед собой весь этот мир.

- Я стал таким... - выдохнул он хрипло, и в его голосе дрогнула долго сдерживаемая боль, - только потому, что ты оказалась рядом, Ария. Ты хороший и светлый человек..

Мы замерли, глядя друг другу в глаза в этом полумраке, где весь остальной мир перестал существовать. Вокруг нас мерно потрескивали дрова, наполняя комнату живым теплом, а тишина между нами наконец-то перестала быть пугающей - она стала нашей общей тишиной, полной невысказанных чувств и хрупкого, выстраданного понимания.

Чашка остывшего чая так и осталась стоять забытой на полу, но ни мне, ни ему не было до неё никакого дела. Вся та тяжёлая, давящая буря, что терзала нас весь этот долгий день, наконец улеглась, оставив после себя удивительное, почти хрупкое опустошение. Мы сидели на мягком ковре перед камином, тесно прижавшись друг к другу, и в этом объятии было больше безопасности и правды, чем во всём остальном окружающем нас мире.

Я мягко положила голову ему на плечо, чувствуя, как мерно и тяжело бьётся его сердце под тонкой тканью рубашки. Огонь в очаге постепенно догорал, оставляя после себя лишь тлеющие, багровые угли и редкие всполохи золотистого света, которые мягко скользили по нашим лицам.

Я прикрыла глаза, впитывая это редкое, выстраданное спокойствие, и едва слышно, словно боясь нарушить хрупкую магию момента, прошептала в тишину:

- Я не знаю, что будет завтра, Киран. Не знаю, что ждет нас за этими стенами и к чему приведет вся эта история... Но я точно знаю одно: что бы ни случилось, я буду рядом.

Я произнесла эти слова, совершенно не подозревая о том, что совсем скоро привычный мир перевернется с ног на голову, а над нашими головами начнет сгущаться настоящая буря, ураган который жаждит разрушить все на своем пути. Я даже не догадывалась, какие испытания и удары судьбы уже мчатся нам навстречу из темноты, готовые разрушить этот хрупкий мир в один миг.

Киран чуть сильнее прижал меня к себе, зарывшись носом в мои волосы, и его голос прозвучал над самым моим ухом - низкий, уверенный, не терпящий никаких возражений:

- Этого достаточно, Ария. Больше ничего не нужно.

Мы больше не произнесли ни единого слова. В комнате царила абсолютная, исцеляющая тишина, наполненная лишь умиротворяющим треском остывающих полей. А за панорамным окном нашего номера расстилался ночной Оксфорд - величественный, спящий, утопающий в густых тенях старинных готических крыш и фонарей.

Усталость, накопившаяся за этот эмоционально тяжелый день, тяжелым и мягким одеялом опустилась на мои плечи. Веки стали свинцовыми, мысли начали приятно путаться, растворяясь в темноте, и постепенно я провалилась в глубокий, безмятежный сон, прямо на его плече, чувствуя себя неуязвимой в его руках.

Киран не шевелился. Он сидел неподвижно, боясь спутнить моё дыхание, и неотрывно смотрел на моё расслабленное лицо, освещенное лишь последними отблесками затухающего огня.

В этот момент, когда весь мир вокруг словно перестал существовать, в его голове пронеслась лишь одна, самая главная мысль, которую он так и не осмелился произнести вслух, но отчаянно запечатал в своём сердце: «Ты - единственное чистое, настоящее и светлое, что есть в моей жизни. Единственное, что я не хочу терять. Никогда»

Тгк: Кира Волчанова 📚