Поцелуй врага | 18+

Киран

Утро встретило меня непривычной, почти стерильной тишиной. Я открыл глаза ещё до того, как сработал будильник, и несколько секунд просто лежал неподвижно, уставившись в пустой белый потолок своей квартиры.
Тихо. Слишком тихо.

В этом воздухе не было ничего - ни едва уловимого аромата хвои, который всегда просачивался в дом у леса, ни далекого, уютного позвякивания посуды на первом этаже, где Даша вечно устраивала хаос, пытаясь приготовить завтрак. Не было Арии. Это осознание ударило под дых сильнее, чем любой утренний кофе.

Я медленно сел на кровати, с силой провел ладонями по лицу, пытаясь согнать остатки сна, но усталость словно вросла в кости.

Моя квартира встретила меня привычным, ледяным безразличием. Серые стены. Пустая, начищенная до блеска кухня, где никто не проливал чай и не оставлял крошки печенья. Куртка, висящая на спинке стула, казалась чем-то инородным в этой стерильной чистоте.

Раньше я ценил это одиночество - оно было моим щитом. Теперь оно казалось склепом.

Я подошел к окну. Город внизу уже задыхался от суеты: бесконечные потоки машин, спешащие куда-то люди, не знающие покоя. Жизнь продолжалась, но я чувствовал себя зрителем, стоящим за толстым стеклом.

Я прислонился лбом к холодной поверхности. Перед глазами, вопреки всему, возник её образ.

Ария.

Как она сидела напротив меня в кафе, бережно обхватив кружку побелевшими пальцами, словно это был единственный теплый объект в мире. Как её глаза загорались, когда она смеялась над идиотской историей Даниэля. Как она сердито дула на волосы, вечно падавшие ей на лицо, и как в эти моменты я едва сдерживался, чтобы не убрать их сам.

Я невольно улыбнулся, и эта улыбка - редкая, искренняя - показалась мне чужой на моем лице. А потом я вспомнил набережную. Как её пальцы, робкие и мягкие, на мгновение накрыли мою ладонь. Тогда меня прошило током - не от страха, а от того, насколько это было... настоящим.

Никогда прежде такие мелочи не задерживались в моей памяти.

Я всегда умел отсекать всё лишнее. Лица случайных людей, бессмысленные разговоры, ненужные эмоции - всё это исчезало так же быстро, как появлялось. Так меня учили. Замечать только то, что может пригодиться, анализировать, просчитывать, не привязываться.

Но теперь...

Теперь всё было иначе. Каждое её движение будто навсегда отпечаталось где-то глубоко внутри. То, как она, задумавшись, прикусывала внутреннюю сторону щеки. Как закатывала глаза каждый раз, когда я начинал командовать. Как смеялась, запрокидывая голову назад, совершенно не думая о том, как выглядит со стороны. Как ветер упрямо бросал ей на лицо светлые пряди волос, а она сердито убирала их за ухо, прекрасно понимая, что через секунду всё повторится снова. Как осторожно накрыла мою ладонь своей. Как смотрела на меня тогда...

Без страха. Без недоверия. Так, словно впервые действительно увидела меня. И, чёрт возьми...

Мне хотелось запомнить каждую секунду этого дня. Каждую её улыбку. Каждый взгляд. Каждое слово. Я никогда не думал, что один человек способен настолько незаметно поселиться в мыслях другого.

Но Ария это сделала. Даже не пытаясь. Я бросил телефон на кровать и направился в ванную. Щёлкнул выключатель. Холодный белый свет мгновенно залил небольшое помещение. Я несколько секунд просто смотрел на своё отражение. Из зеркала на меня смотрел уже давно не мальчишка. Передо мной стоял взрослый мужчина. Высокий. Широкоплечий.

Годы бесконечных тренировок давно сделали своё дело. Под кожей отчётливо выделялись рельефные мышцы груди, плеч и рук. На предплечьях проступали вены, а по животу тянулись чёткие линии пресса. Сильное тело.

Тело человека, которого с детства учили драться раньше, чем говорить. Тело, которое не раз покрывалось синяками, порезами и шрамами. Я машинально провёл пальцами по одному из старых шрамов на боку. Почти не чувствуется. Давно зажил.

Как и десятки других. Невольно вспомнились слова Арии.

«Ты тоже не железный»

Я тихо усмехнулся. Она была единственным человеком, который смотрел на мои шрамы не как на повод для страха. А как на свидетельство того, что мне тоже бывает больно. Я медленно снял футболку, затем остальную одежду и, открыв стеклянную дверцу душевой кабины, шагнул внутрь.

Горячая вода почти сразу ударила по плечам. Я глубоко вдохнул. По телу мгновенно разлилось приятное тепло, заставляя напряжённые мышцы понемногу расслабляться. Несколько секунд я просто стоял неподвижно. Опустив голову.

Позволяя струям воды стекать по волосам, лицу, спине. Словно вместе с ними уходила усталость последних дней. Я протянул руку к полке. Взял тёмный флакон шампуня. Стоило открыть крышку, как ванную наполнил свежий мятный аромат. Резкий. Холодный. Почти обжигающий.

Именно этот запах сопровождал меня уже несколько лет. Именно этот запах нравился всем девчонкам которые когда либо были со мной.

Я выдавил немного шампуня на ладонь, медленно провёл руками по волосам, массируя кожу головы. Мятная прохлада приятно смешивалась с горячей водой. Потом взял гель для душа с тем же запахом. Пена медленно скользила по коже, смывая остатки бессонной ночи, городскую пыль и всё напряжение, которое успело накопиться за утро.

Я закрыл глаза. Почему-то именно сейчас мысли снова вернулись к ней. Интересно... Она уже проснулась?

Наверное, сейчас сидит вместе с Дашей на кухне. Пьёт свой любимый чай с корицей. Закатывает глаза на какую-нибудь глупую шутку. И смеётся. Я усмехнулся сам себе. Неужели я действительно думаю об этом, стоя под душем?

Раньше каждое утро начиналось одинаково. Планы. Работа. Люди. Приказы. Теперь же... Первой мыслью была Ария. И это одновременно пугало и странным образом успокаивало. Я выключил воду.

Горячий пар медленно оседал на зеркале, полностью скрывая отражение. Наверное, это было даже к лучшему. Потому что человек, которого видел в зеркале весь остальной мир... И человек, которым я становился рядом с Арией... С каждым днём всё сильнее отличались друг от друга.

Я вытер волосы полотенцем, надел тёмную футболку и джинсы, после чего вернулся в спальню. Телефон всё ещё лежал на кровати. Я взял его в руки и снова открыл нашу переписку. Самое первое сообщение.

«Спасибо за сегодня»

Всего три слова. Такие простые. Но я перечитывал их уже, наверное, в десятый раз. Уголки губ сами собой дрогнули. Потом взгляд скользнул ниже. Её шутки. Мои ответы.

«Какой ты вредный»

«Особенно потому, что пришлось терпеть тебя.»

«Спасибо, что ты сегодня улыбалась.»

Я медленно провёл большим пальцем по экрану. Внутри разливалось чувство, которому я до сих пор не мог подобрать название. Не эйфория. Не счастье. Что-то гораздо спокойнее. Тише.

Словно после долгой, бесконечной зимы где-то далеко наконец показалось первое весеннее солнце. Я закрыл глаза, позволяя себе ещё несколько секунд побыть в этом непривычном спокойствии. Именно в этот момент телефон в моей ладони резко завибрировал. Один раз. Потом ещё.

Мелодия звонка разрезала тишину квартиры, словно удар ножа. Всё тепло исчезло так же быстро, как появилось. Я медленно открыл глаза. Экран ярко светился.

Отец.

Моя улыбка испарилась, словно её никогда и не было. Я смотрел на светящийся экран, на подпись, которое вызывало лишь тошноту, и пальцы сами собой сжались в кулак. Если не отвечу - он позвонит снова. Если снова нет - приедут люди.

- Да, - ответил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

- Проснулся, - тяжелый, лишенный эмоций голос отца раздался в динамике. Это был не вопрос. Это была констатация факта, от которой у меня по спине пробежал холодок.

- Да.

- Хорошо. В десять. У меня дома.
Совещание, - я уже понял, к чему это ведет. - Один из наших должников решил, что может играть по своим правилам, - отец усмехнулся, но в этом смехе было меньше жизни, чем в замороженном мясе. - Забрал чужие деньги, попытался скрыться. И, что самое интересное... кто-то его предупредил.

В комнате стало не просто холодно - мороз пробрался под кожу. Крыса. В наших рядах завелась крыса.

- Значит, среди наших есть предатель, - голос отца приобрел металлический, вибрирующий от ярости оттенок. - Найдём. И когда найдём, остальные должны увидеть, что бывает с теми, кто предает семью.

Я закрыл глаза. Я знал, что это значит. Никакого суда, никаких разговоров. Только кровь на бетонном полу и показательная жестокость, призванная внушить ужас. Это был фундамент, на котором стояла империя моего отца.

- Не опаздывай, - коротко бросил он и отключился.

Я медленно опустил телефон. Квартира снова казалась безжизненной, но теперь она стала душной, как камера.

Я запрокинул голову, глядя на потолок, но видел только Арию. Она не знала. Она видела во мне парня, который смущался её комплиментов, который был рядом, когда ей было больно.

Она не знала, что за этим фасадом скрывается человек, чьи руки с детства были в крови, чья жизнь состояла из приказов, пыток и теней. Может она и знает, что я наследник мафии, но... она даже не догадывается, что происходит тогда, когда никто не видит..

«Если бы ты только знала, кто я на самом деле...», - пульсировала мысль.
«...ты бы никогда не посмотрела на меня так, как вчера».

В груди болезненно кольнуло, словно туда вогнали осколок льда. Я встал, чтобы начать одеваться. Мне нужно было ехать. Я не мог не поехать. Но сейчас, в этой пустой комнате, я готов был продать душу за то, чтобы оказаться в том доме у леса.

Там, где Даша спорит с Даниэлем, где пахнет корицей, и где Ария смотрит на меня так, будто я - не монстр, а просто человек. Тот кто спас ее.

Впервые в жизни я осознал, что у меня появился выбор. И этот выбор - не быть тем, кем они хотят меня видеть. Но сегодня мне предстояло вновь надеть маску.

Я глубоко вздохнул, сжал челюсти и шагнул в сторону коридора. Сегодня я снова стану сыном своего отца. Но завтра... завтра я вернусь к ней.

Я с силой захлопнул дверь квартиры, и эхо ударилось о голые стены подъезда.

Воздух здесь был тяжелым, пропитанным сыростью, старой побелкой и едким сигаретным дымом - запах, который всегда казался мне домом, пока я не узнал, что существует другой мир. Мир, где пахнет корицей и искренним смехом.

Я медленно спустился по лестнице, привычно пересчитывая ступени.

Металл ключей от машины обжег ладонь холодом, возвращая к реальности. На улице небо затянуло плотным, свинцовым налетом; казалось, город кто-то специально выкрасил в оттенки серого, стирая даже намек на радость.

Раньше я любил такую погоду - она была моим отражением. В ней не было лишних красок, как и в моей жизни. Сегодня же это безликое небо вызывало лишь глухое раздражение. Мне хотелось солнца, хотелось леса, хотелось услышать голос Арии прямо сейчас, здесь, среди этого городского оцепенения.

Усмехнувшись собственным мыслям, я нажал на кнопку брелока. Машина мигнула фарами, как подмигнул бы старый подельник. Сев за руль, я бросил телефон на соседнее сиденье и надолго замер, глядя в пустоту.

Перед глазами стояла набережная. Каждое случайное касание наших плеч, которое она пыталась игнорировать, каждый её взгляд - робкий, украдкой, - прорезали память, как скальпелем. Я выдохнул, чувствуя, как внутри нарастает странное, болезненное напряжение.

Завел двигатель. Гул мотора отозвался в груди. Я хотел включить музыку, чтобы заглушить собственные мысли, но передумал: сегодня мои внутренние монологи были куда громче любого ритма.

Машина тронулась, вливаясь в сонный поток машин. Люди на остановках с бумажными стаканчиками кофе, дворники, сгребающие мокрые листья - всё это казалось сюрреалистичным спектаклем для кого-то другого. Не для меня.

Светофор. Красный. Пальцы машинально отбили ритм по рулю, и снова - она. Кафе, пар над кружкой, коричный дурман в воздухе.

- Ты тоже любишь корицу?

- Ты любишь - значит, и я попробую.

Я помнил, как она смутилась. Как её щеки вспыхнули розовым. Эта картина стала моим персональным якорем. Раньше мне было плевать, как реагируют девушки на мои слова, плевать на их смущение или испуг. С Арией всё стало иначе.

Чем дальше мы отъезжали от центра, тем короче становились улицы и мрачнее пейзаж. Жилые кварталы сменились промышленной зоной: бетонные коробки, ржавые контейнеры, колючая проволока. С каждым километром декорации моей жизни становились всё более узнаваемыми - и всё более ненавистными.

«Ты сегодня был другим...» - её слова эхом отдавались в голове.

Она была права. Рядом с ней я действительно менялся. Я позволил себе улыбаться, позволил себе быть. Но в моем мире «быть» означало «быть слабым».

Отец был категоричен: любовь - это уязвимость, привязанность - это петля на шее. Я всегда верил ему, пока не встретил Арию. Теперь же я отчаянно жаждал этой «слабости». Я хотел забыть о последствиях, о том, что люди - это фигуры на шахматной доске, о том, что за каждым моим шагом следит тень отца.

Я понимал всю опасность своего положения. Она знала, кто мой отец. Она знала, что за моей семьей тянется шлейф, но она не знала изнанки. Она не видела подвалов, не чувствовала запаха въевшейся в одежду крови, не слышала той звенящей тишины, которая наступает после выстрела.

И я молился - впервые в жизни искренне - чтобы она никогда этого не узнала. Пусть считает меня холодным, отстраненным, даже жестоким. Это лучше, чем увидеть в её глазах страх. Если она посмотрит на меня так, как смотрят жертвы моего отца - я сломаюсь.

Машина свернула к массивным воротам. Вокруг - сплошная стена бетона и вооруженная охрана. Смерть здесь чувствовалась кожей, она висела в воздухе тяжелым смогом.

Я остановил машину. Заглушил двигатель. Тишина, которая последовала за этим, была пугающей. Я посмотрел на телефон, на открытую переписку.

- Прости... - прошептал я, и голос предательски дрогнул. - Я очень хочу стать тем человеком, которого ты вчера увидела.

Я поднял взгляд на серое здание, внутри которого ждали приказы, кровь и новые грехи.

- Только не знаю... позволят ли мне.

Чёрные кованые ворота, словно пасть огромного зверя, медленно разошлись в стороны, пропуская мою машину вглубь территории.

Я заглушил двигатель, и тишина особняка тут же навалилась на плечи, давящая и плотная. Дом отца всегда был воплощением холодного перфекционизма: ни соринки, ни лишней детали, ни капли тепла.

Это была идеальная крепость, возведенная из камня и человеческого страха.

Я вышел, захлопнул дверь, и этот звук - сухой, металлический - показался мне выстрелом в пустоту. Охранник, чье лицо за годы службы стало для меня таким же безликим, как мебель в этом доме, кивнул, открывая тяжелую дубовую дверь.

Внутри меня сразу ударил в нос приторный запах дорогого табака, старой бумаги и крепкого, почти черного кофе. Запах, который впитал в себя моё детство и, казалось, успел пропитать саму мою кожу.

В гостиной уже все было готово к «уроку». Отец сидел в своем неизменном кожаном кресле, прямой, как натянутая струна. В центре, на коленях, застыл мужчина - сорокалетний должник, чья жизнь сейчас стоила ровно столько, сколько он не смог вернуть.

Его трясло. Крупная, бесконтрольная дрожь сотрясала его плечи, а в глазах застыл ужас, который ни с чем не перепутаешь.

- Вовремя, - обронил отец, не глядя на меня. В его голосе не было ни приветствия, ни тепла. Только сухая констатация факта.

- Ты просил к десяти, - ответил я, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой, холодный узел.

Отец медленно перевел взгляд на должника, и в этот момент мне показалось, что воздух в комнате стал разреженным.

- Узнаёшь его? - спросил он, обращаясь ко мне, но не сводя глаз с дрожащего человека.

Мужчина поднял голову. В его глазах отражалась такая животная паника, что мне на миг стало душно.

- Пожалуйста... - захрипел он, вцепляясь пальцами в дорогой ковер. - Я всё верну... клянусь, у меня дочь... жена... если вы сейчас...

- Замолчи, - прервал его отец. Один звук его голоса привел комнату в состояние абсолютного оцепенения.

Он начал свою медленную игру, смакуя каждый факт предательства: полгода отсрочек, ложь, билеты на вокзале в попытке сбежать. Отец встал - высокая, властная фигура, чья тень, казалось, накрывала собой всех присутствующих. Он схватил мужчину за подбородок, сжимая пальцы так, что кожа на скулах побелела.

- Страх - полезное чувство, - прошептал отец, - но ты решил, что можешь заставить бояться меня.
Он повернулся ко мне. Его взгляд был тяжелым, испытывающим.

- Киран. Покажи ему, как мы разговариваем с теми, кто забывает свои обязательства.

Тишина стала невыносимой. Я сделал шаг, потом другой. Каждый шаг давался с трудом, словно ноги были налиты свинцом.

Перед глазами на долю секунды всплыло лицо Арии - её теплая улыбка, её голос, её смех в кафе. Это воспоминание было настолько чужеродным здесь, что оно едва не выбило у меня почву из-под ног.

- Киран, - голос отца стал жестким, как удар кнута. - Ты меня не услышал?

Я встал напротив мужчины. Он поднял на меня заплаканные глаза, в которых мольба переплеталась с осознанием неизбежного конца.

- Прошу... у сына день рождения... ему всего девять... - прохрипел он.

Я сжал кулаки. В голове билась одна единственная мысль: «Если бы она увидела меня сейчас...».

Это было даже не страшно - это было грязно. Я хотел быть другим, я был другим последние два дня, но здесь, в этом доме, я был лишь инструментом, продолжением воли отца.

- Прости, - шепнул я, надеясь, что он не услышит.

Первый удар был профессиональным, коротким, точным. Мужчина рухнул, но его тут же поставили на колени. Второй удар - тяжелее. Хрип, сбивчивое дыхание, звук падающего тела. Я смотрел на свои руки - сильные, привычные к насилию, - и они казались мне чужими. Я видел, как течет кровь, как мужчина превращается в сломленный, дрожащий кусок плоти, и чувствовал, как внутри меня что-то медленно умирает.

- Достаточно, - мой голос сорвался, прозвучав жалко и хрипло.

Я отступил, тяжело дыша. Отец смотрел на меня с каким-то холодным любопытством, словно изучая механизм, который начал давать сбой.

Я смотрел на свои руки, сжатые в кулаки. Я ненавидел это место, ненавидел отца, ненавидел эту кровь на ковре, но больше всего я ненавидел то, что мог это сделать. Я был этим человеком. Меня растили для этого, вбивали это в мои кости с самого детства.

«Я не хочу быть этим человеком», - кричал я внутри себя, но вслух не произнес ни слова.

Я стоял посреди комнаты, окруженный тишиной, и понимал, что тот Киран, который гулял по набережной и смущался из-за комплиментов, остался там, за воротами особняка.

А здесь, внутри, я был сыном человека, которого боялся весь город. И впервые в жизни я понял, что этот разрыв - между тем, кем я был, и кем хотел стать - был бездной, через которую невозможно перепрыгнуть, не упав.

Мужчину выволокли из гостиной, словно мешок с тряпьем. Он что-то бессвязно кричал, умолял, сулил золото, которого у него не было, но тяжелая дубовая дверь с глухим стуком отрезала его от нас, и в комнате воцарилась давящая, неестественная тишина.

Я стоял неподвижно, глядя на свои руки. Костяшки пальцев горели огнем, а на внешней стороне ладони запекалась тонкая, въедливая полоска чужой крови. Я попытался стереть её большим пальцем, но она лишь размазалась по коже темным пятном.

- Все свободны, - голос отца прозвучал ровно, как звук работающего метронома.

Его люди растворились в дверях без единого шороха. Мы остались вдвоем. Я знал этот ритуал: отец никогда не читал нотаций при подчиненных, он предпочитал методично ломать меня с глазу на глаз.

Он подошел медленно, почти бесшумно. Его рука тяжело опустилась на моё плечо. Жест, который для стороннего наблюдателя выглядел отеческой поддержкой, для меня был клеймом собственности.

- Неплохо, - произнес он, и я почувствовал, как мышцы спины непроизвольно напряглись. - Но ты стал мягче, Киран.

Я поднял на него глаза. Его лицо было маской спокойствия, за которой скрывался хищник.

- Я замечаю всё, - продолжал он, обходя меня кругом. - Последние недели ты отвлекаешься. Думаешь о чем-то постороннем. Перестал смотреть в глаза тем, кого наказываешь, убиваешь.

Он остановился прямо передо мной, и его глаза, холодные и проницательные, впились в моё лицо.

- А теперь скажи мне, что за девица была рядом с тобой вчера? Кафе. Набережная. Долгие прогулки. Вы даже держались за руки.

Внутри всё похолодело. Моя надежда, что он ограничится лишь общими замечаниями, рассыпалась в прах.

- Это не имеет значения, - процедил я, чувствуя, как внутри закипает глухое сопротивление.

Удар тыльной стороной ладони пришелся неожиданно. Голова дернулась, во рту мгновенно появился металлический привкус крови - рана на губе открылась снова. Я выпрямился, не издав ни звука, хотя боль была острой и пульсирующей.

- Когда я задаю вопрос, ты отвечаешь, - ледяным тоном произнес он, делая шаг в мое личное пространство. - Кто. Она. Такая. - Отчеканил он раздельно, чтобы я понял: он не шутит.

- Это просто девушка, - выдавил я, стиснув зубы.

Отец рассмеялся - сухим, безжизненным смехом.

- Просто? Не лги мне, сын. Я видел, как ты на неё смотришь. Мужчины так не смотрят на «просто девушек». Они смотрят так на свою погибель.

Он подошел к окну, заложив руки за спину.

- Знаешь, почему я достиг всего этого? Потому что у меня нет привязанностей. Любовь - это поводок, за который тебя могут дернуть в любой момент. Сегодня ты готов ради неё на всё. Завтра это узнаю я - или мои враги. А через день её похитят, и ты приползешь ко мне, умоляя спасти её, и предашь всё, за что я боролся.

Он резко развернулся, и в его глазах вспыхнул опасный огонь.

- Ты - мой наследник. Моя фамилия, Блэквуд, построена на страхе и крови, а не на прогулках по набережной! С этого дня ты больше не увидишься с ней. Ни случайно, ни специально. Ты сменишь номер. Если она позвонит - не ответишь. Если встретишь на улице - пройдешь мимо, как мимо пустого места.

- Нет, - выпалил я прежде, чем успел осознать последствия.

Удар в живот пришел как вспышка. Я согнулся, с трудом сдерживая стон, но не отступил. Когда я выпрямился, отец уже размахнулся и ударил кулаком в скулу. Боль прошила всё лицо, перед глазами поплыли искры, но я выдержал его взгляд.

- Из-за девчонки? - он прошептал это прямо мне в лицо, его голос вибрировал от угрозы. - Слушай меня внимательно, Киран. Если ты не прекратишь это сейчас же, если я хоть раз увижу вас вместе... Ей будет очень плохо. Я не просто убью её. Она будет страдать так долго и мучительно, что ты сам будешь молить о её смерти. Я уничтожу её жизнь на твоих глазах, и виноват в этом будешь только ты. Ты понял меня?

Его глаза обещали именно то, что он сказал. Он не блефовал.

- Любовь - это слабость, - холодно отчеканил отец, его голос резал воздух, как лезвие. - И она всегда убивает тех, кого ты пытаешься защитить.

Я медленно поднял голову. Во рту стоял металлический привкус крови, губа опухла, но физическая боль сейчас казалась ничтожной по сравнению с тем ядом, что годами копился внутри меня. Я смотрел на него - на человека, который возвел стены своей империи на костях собственной семьи - и неожиданно для самого себя тихо усмехнулся. Горько, без тени веселья.

- Тебе ли рассуждать о любви? - прошептал я.

В комнате мгновенно стало холоднее, будто все отопление в доме разом отключилось. Отец прищурился, его зрачки сузились до размеров булавочной головки.

- Что ты сказал?

Я сделал шаг вперед. Мне было плевать, что будет дальше. Тот страх, что десятилетиями приковывал меня к этому креслу, к этим людям, к этому дому - он начал стремительно таять, сменяясь чем-то гораздо более опасным: полным, абсолютным безразличием к собственной судьбе.

- Любовь - слабость? - повторил я, глядя ему прямо в глаза. - Забавно слышать это от человека, который когда-то боготворил мою мать.

Я заметил, как его челюсть дернулась. Микроскопическое напряжение, почти невидимое, но я знал этот знак.

- Не смей, - прорычал он.

- А почему? - мой голос окреп, в нем зазвучала сталь. - Потому что правда колет глаза? Или потому, что каждый раз, когда ты проходишь мимо зеркала, ты видишь не великого лидера, а того, кто сидел за рулем в тот вечер?

Тишина, накрывшая гостиную, была настолько густой, что казалась осязаемой. Я чувствовал, как замирает всё внутри.

- Замолчи, Киран, - голос отца упал до угрожающего шепота.

- Нет, - отрезал я, впервые за всю свою жизнь не отведя взгляда. - Ты учил меня, что любовь убивает. Так вот, отец: это не любовь убила маму. Это не любовь забрала у меня Диму. За рулем сидел ты.

Эти слова прозвучали не как обвинение - как приговор. Несколько секунд он смотрел на меня, и в этом взгляде было нечто такое, чего я никогда не видел раньше: пустота, смешанная с невыносимым, яростным отрицанием. А потом - удар.

Кулак врезался в скулу с такой силой, что мир на секунду взорвался вспышкой черного света. Плечо врезалось в угол стола, я рухнул на колено, тяжело дыша. Сплюнул густую, алую кровь на безупречно чистый ковер.

- Никогда... - голос отца дрожал от бешенства, он стоял надо мной, сжимая кулаки так, что побелели костяшки. - НИКОГДА БОЛЬШЕ НЕ СМЕЙ ПРОИЗНОСИТЬ ЭТОГО!

Я медленно поднял голову. Его маска ледяного спокойствия, которую он носил годами, сползла, обнажив израненную, гнилую изнутри душу. Я увидел злость. Я увидел ту самую боль, которую он так тщательно прятал под слоями власти и крови, пытаясь сжечь её в горниле чужих страданий.

- Ты думаешь, я не помню? - прорычал он, и в этом рыке было столько боли, что мне вдруг стало его почти жаль. - Каждый день... каждую проклятую минуту!

Я с трудом поднялся на ноги, опираясь на край стола.

- Тогда почему... почему ты стал таким? Почему после их смерти ты предпочел стать чудовищем, вместо того чтобы остаться человеком?

Он молчал. Тяжело дышал, глядя куда-то сквозь меня, в то прошлое, которое он так отчаянно пытался стереть, но которое жило в каждом его ударе. Ответа не было. Его никогда не будет. Признать вину - означало для него рассыпаться в прах, превратиться в ничто.

Перед глазами всплыло лицо матери. Её нежные руки, её тихий шепот: «Ты не чудовище, Киран... Ты просто забыл, как любить»

В этот миг я понял: я - не он. Я никогда не стану таким, как он, потому что я всё ещё чувствую боль. Я всё еще умею плакать. И я не собираюсь прятать свое сердце в сейф, как это сделал он.

Я медленно вытер кровь с подбородка. Впервые я смотрел на отца не как на хозяина, не как на бога, а как на сломленного, глубоко несчастного человека, чья империя - лишь огромный склеп.

Пока он направлялся к своему столу, уверенный в своей победе, внутри меня происходил тектонический сдвиг. Он совершил ошибку. Угрожая Арии, он перестал быть для меня отцом и стал единственным человеком, которого я теперь ненавидел всем сердцем.

Я больше не хотел быть наследником его империи. Я хотел только одного - спасти её от этого мира. И если для этого придется сжечь всё, что он построил, - я это сделаю.

Я никогда не стану таким, как он. Эта мысль пульсировала в висках - спокойная, ледяная, окончательная. Она не была криком отчаяния или вспышкой слепого гнева. Это было решение, созревшее под гнетом трех лет боли и осознаний, решение, которое наконец-то обрело плоть и голос.

Отец больше не произнес ни слова. Он просто отвернулся к окну, заложив руки за спину - холодный монумент самому себе.

Для него разговор был исчерпан, будто он только что вычеркнул из списка дел досадную ошибку. Он даже не обернулся, когда я направился к выходу.

Мои шаги гулко отдавались в пустоте огромного холла. Особняк, который всегда казался мне вершиной мира, сейчас выглядел как позолоченная клетка. Охранники у дверей привычно отвели взгляды. Они видели разбитую губу, видели запекшуюся кровь на подбородке, видели мое ожесточенное, напряженное лицо.

Они видели всё, но их глаза оставались мертвыми, как у рыб. В этом доме не принято было задавать вопросы. В этом доме принято было молчать, пока молчание не станет единственным доступным языком.

Я вырвался на улицу, и ночной воздух ударил в лицо, как пощечина - ледяной, свежий, очищающий. Я замер на ступенях, жадно вдыхая его, пытаясь вымыть из легких въевшийся запах сигар, элитного алкоголя и чужих мучений.

Дойдя до машины, я заперся внутри. В салоне стояла вакуумная тишина, в которой отчетливо слышался только мой сбивчивый, неровный вдох.

Я опустил голову на руль и на мгновение прикрыл глаза. Перед внутренним взором невольно пронеслась череда лиц: улыбка мамы, Дима - живой, вечно спорящий о чем-то нелепом. Пятнадцать лет. Ему всегда будет пятнадцать, пока я буду медленно превращаться в то, что убило его.

- Хватит, - выдохнул я в пустоту.

Руки начали бить мелкой дрожью. Я потянулся к бардачку, достал пачку, зажигалку. Металл дрожал в пальцах, высекая искры, но пламя раз за разом ускользало. Наконец сигарета задымилась. Первый же глоток горького, едкого дыма показался мне омерзительным, но он был необходим - чтобы заглушить тошноту, которая подкатывала к горлу.

Я смотрел на свои руки. Те самые, которые минуту назад ломали человека. Те самые, которые вчера дрожали от робкого прикосновения к пальцам Арии. Как в одном человеке могут уживаться эти две крайности? Как можно быть палачом и тем, кто жаждет ласки, одновременно? Ответа не было, и это непонимание жгло изнутри сильнее, чем разбитая скула.

Телефон завибрировал, нарушая тишину. Внутри всё сжалось: а вдруг? Но на экране высветилось лишь дежурное оповещение. Палец сам собой скользнул в переписку с Арией.

«Спокойной ночи», - последнее сообщение от неё.

Я начал набирать: «Как ты?», «Хочу тебя увидеть», «Я скучаю...» - и стирал, стирал, стирал.

Каждое слово казалось грязным, недостойным её. Какое право я имел писать ей, когда на моих руках всё еще не высохла чужая кровь? Она заслуживала кого-то чистого.

Человека, который не знает, как правильно сжимать кулаки для удара и как выбрасывать мусор из своей жизни. Я закрыл глаза, чувствуя, как где-то под ребрами расцветает пустота.

Я не имею права прикасаться к ней. Не после того, что я сделал.

Но мысль о том, что я больше никогда её не увижу, отозвалась такой невыносимой болью, что я непроизвольно стиснул зубы до боли в челюсти.

Я завел мотор. Куда ехать? Дом был пуст, а особняк стал склепом. Ноги сами знали дорогу. Навигатор предлагал кратчайший путь в город, но я отключил его, сворачивая на проселочную дорогу, ведущую в сторону леса.

Машина летела сквозь тьму, пожирая километры. Поля, редкие огни фермерских хозяйств, густая стена сосен.

Тишина в салоне теперь казалась не давящей, а сосредоточенной. Когда впереди показался знакомый двухэтажный дом, я сбросил скорость до минимума и съехал на обочину, пряча машину в тени густых елей.

Я выключил свет и двигатель.

В одном из окон второго этажа горел приглушенный желтый свет. Её свет.
Я сидел в темноте, не в силах оторвать взгляд от этого золотистого пятна в ночи. Я мог бы выйти. Мог бы подойти к двери, постучать. Увидеть, как она открывает, как её глаза расширяются от удивления, как она улыбается...

Но я посмотрел на свои разбитые костяшки. Вспомнил крики того мужчины. Отец был прав в одном: я был заражен. Я нес в себе тьму, и принести её в этот дом было бы самым страшным предательством.

Я откинулся на спинку сиденья, не сводя глаз с окна. Между нами - всего пара десятков метров. Но сейчас они казались непреодолимой пропастью, отделяющей жизнь от смерти, свет от тьмы.

И всё же, пока там, наверху, горел этот огонек, я чувствовал, как внутри меня, вопреки всему, что сделал отец, что-то продолжало бороться за жизнь.

Я не уйду. Я буду здесь. И, возможно, это был первый шаг к тому, чтобы однажды действительно стать человеком.

Я продолжал смотреть на это освещённое окно, словно оно было единственным маяком в океане кромешной тьмы.

Время растянулось: секунды казались часами, а каждый шорох ветра отдавался в груди надеждой, что вот сейчас занавеска шелохнется, и я увижу её силуэт. Но окно оставалось неподвижным, храня тайну её ночного спокойствия.

Неожиданно входная дверь скрипнула. Я напрягся, вцепившись в руль до побелевших костяшек. На крыльцо вышел Даниэль. Он потянулся, глубоко вдыхая ночной воздух, и на мгновение мне показалось, что он просто вышел покурить.

Но через секунду его взгляд, цепкий и внимательный, скользнул по зарослям и наткнулся на мою машину. Он замер. Оглянулся на окна второго этажа, убеждаясь, что девочки не видят нас, и неторопливо направился ко мне.

Я открыл дверь, и Даниэль бесшумно скользнул внутрь. Мы молчали, но это было тягостное, тяжелое молчание. Он рассматривал мое лицо: разбитую губу, темнеющий синяк на скуле, кровавые следы на костяшках.

- Это отец? - тихо спросил он. Я лишь коротко кивнул. Даниэль сжал зубы, явно подавляя проклятия. - Ты чего здесь сидишь?

- Просто... хотел убедиться, что она дома, - ответил я, не сводя глаз с окна.

- Так зайди, - предложил он.

Я усмехнулся, и эта гримаса отозвалась болью во всем лице.

- Не могу. Я грязный, Дэн. После того, что сегодня произошло... я не имею права смотреть ей в глаза.

Даниэль придвинулся ближе, и в тесном пространстве машины стало совсем душно. Я начал говорить, сначала медленно, подбирая слова, но вскоре поток событий прорвался наружу, как плотина.

Я рассказал ему всё. Как отец вызвал меня, как в гостиной на коленях стоял человек, умолявший о пощаде ради своих детей. Я описал этот звук - сухой, отвратительный хруст, с которым кулак встречается с плотью, и то, как этот крик - сперва резкий, а затем переходящий в хрип - эхом отражался от стен, выложенных дорогим деревом. Я говорил о запахе. О смеси дорогого одеколона отца и той специфической, металлической вони свежей крови, которая, казалось, въелась в мои поры, в мою одежду, в мои мысли.

Я не утаил ничего. Рассказал, как отец смотрел на меня - с этим своим ледяным, расчетливым любопытством - и как он вынес вердикт. Я передал Даниэлю каждое слово его ультиматума: голос отца, звучавший в моей голове так отчетливо, будто он стоял здесь, в машине, и дышал мне в затылок. Как он избивал меня, лишь бы доказать свою правоту, поставить меня на место.

- Он сказал, что если я хоть раз приближусь к ней, - мой голос сорвался на шепот, - если я просто посмотрю в её сторону, то он превратит её жизнь в ад. И он не будет убивать её сразу, Дэн. Он хочет, чтобы она прошла через всё, что я видел сегодня. Он хочет, чтобы я смотрел на то, как она угасает, и знал, что это моя вина. Он хочет выжечь во мне саму способность чувствовать, превратить меня в то, чем является он сам. Он будет мучать ее, самыми жесокими способами, я его знаю, он это сделает, над невинной девушкой.

Я замолчал, глядя в лобовое стекло, где капли ночной росы медленно стекали по стеклу, оставляя длинные, похожие на слезы дорожки. В машине повисла такая тишина, что я слышал, как Даниэль дышит.

Я посмотрел на него и увидел, как переменилось его лицо. В глазах Даниэля, обычно спокойных и рассудительных, загорелся холодный, почти осязаемый гнев.

Его челюсти сжались так сильно, что на щеках проступили желваки. Он не перебивал, не бросал пустых слов утешения или дежурных фраз о том, что «все будет хорошо».

Он просто слушал, и с каждым моим словом его ярость крепла, превращаясь в решимость, которая пугала и обнадеживала одновременно.

- Он не просто диктует тебе правила, Киран, - наконец произнес Даниэль, и его голос был тихим, как рычание зверя. - Он пытается вырезать из тебя сердце, чтобы заменить его механизмом.

Он посмотрел на меня, и в его взгляде я прочел больше, чем в словах: Даниэль не собирался стоять в стороне. Он понял, что теперь этот кошмар стал и его личной войной.

- Он совсем спятил? - выдохнул он. - Любовь - это слабость? Да он просто забыл, каково это - быть человеком!

Я горько покачал головой.

- Он не просто забыл, он возвел это в абсолют. И если я не послушаю, он сделает больно не мне, а ей. Этого я не прощу себе никогда.

Даниэль повернулся ко мне, его взгляд был прямым и жестким.

- Ты говоришь, что ты грязный? Киран, посмотри на меня. Она видит не монстра. Она видит парня, который нес её на руках через лес, который не спал ночами у её постели, который был рядом, когда ей было страшно. Ты - это не твои руки в чужой крови. Ты - это то, как ты любишь.

От его слов внутри что-то надломилось. Я отвернулся к окну, скрывая лицо. Из дома донесся приглушенный смех - Даша, должно быть, снова рассказывала какую-то небылицу. Слышать этот звук было одновременно блаженством и пыткой.

- Она счастлива? - спросил я, боясь услышать ответ.

- Сегодня - да. И большую часть дня говорила о тебе, - Даниэль положил руку мне на плечо.

Я повернул ключ зажигания. Двигатель отозвался утробным рокотом, нарушая лесную тишину.

- Мне нужно домой. Нужно подумать, как жить в двух мирах, которые больше не могут существовать параллельно.

- Разберешься, - Даниэль вышел, но перед тем, как закрыть дверь, добавил: - Главное - не исчезай. Она этого не переживет.

Я остался один. Телефон в руках казался раскаленным углем. Я открыл нашу переписку. Пальцы дрожали, когда я набирал текст:

«Я скучаю. Спокойной ночи, Ария».

Я долго смотрел на эти слова, чувствуя, как нарушаю клятву, данную отцу. Но в этот момент мне было плевать. Пусть он делает что хочет, пусть угрожает, пусть строит свои планы - я больше не его кукла. Я нажал «Отправить».

Телефон тихонько вибрировал в ладони, подтверждая доставку. Я знал, что она спит, что прочитает это только утром, но мне стало легче. Я посмотрел на её окно в последний раз. Огонек все еще горел, как маленькая звезда, указывающая путь домой.

- Спокойной ночи, - прошептал я в пустоту и, плавно тронувшись с места, начал медленно удаляться в темноту леса. Теперь я знал: я буду бороться. Ради неё, ради нас, и ради того самого парня, который когда-то верил, что заслуживает счастья.

Дорога домой превратилась в бесконечную, выматывающую петлю. Город, который еще час назад казался мне привычной декорацией, сейчас выглядел как нагромождение бессмысленных огней.

Я ехал на автомате, не включая музыку - мне нужно было, чтобы тишина внутри салона была абсолютной, почти осязаемой. Каждый раз, когда я смотрел в зеркало заднего вида, мне мерещилось, что я все еще вижу то самое окно на втором этаже, тот самый теплый, почти домашний свет, который сейчас казался мне единственным настоящим местом на всей планете.

Спустя сорок минут я свернул во двор своего дома. Остановился на привычном месте, но выходить не спешил. Пальцы, все еще подрагивавшие от нервного напряжения, выудили из пачки последнюю сигарету.

Пламя зажигалки дрогнуло в темноте, осветив на секунду мое лицо - лицо человека, который только что добровольно зашел в бездну. Я затянулся, наблюдая, как сизый дым медленно растворяется в ночном воздухе. Когда-то этот ритуал помогал мне «перезагрузиться», отрезать себя от мира, но сегодня сигареты были бесполезны. Они лишь оставляли во рту горечь, которая сливалась с привкусом крови от разбитой губы.

Я поднялся в квартиру, и она встретила меня равнодушной тишиной. Бросив ключи на тумбу - звон металла о дерево показался мне выстрелом в пустой комнате, - я прошел в гостиную.

Панорамные окна открывали вид на ночной город, который жил своей жизнью: тысячи людей куда-то спешили, любили, ненавидели, не подозревая, в каком аду я только что побывал.

Я прислонился лбом к холодному стеклу, чувствуя, как оно медленно вытягивает жар из кожи. В отражении на меня смотрел чужак: разбитая губа, наливающееся синяком лицо, потухший взгляд.

- Она не должна этого видеть, - прошептал я в пустоту.

Это было не просто осознание - это был приговор. Ария не должна знать, сколько стоит моя «безопасность». Она не должна видеть человека, которым я становлюсь, когда снимаю маску при отце. Если она узнает, как пахнут мои руки после «работы», она отвернется. И этот страх - страх её разочарования - оказался сильнее, чем страх смерти или гнева отца.

Я зашел в ванную и включил горячую воду. Пар быстро заполнил комнату, скрывая стены, превращая её в туманный кокон.

Сняв футболку, я увидел на ребрах багровый след от удара отца. Я смотрел на этот синяк с какой-то странной отстраненностью. Раньше я бы воспринял это как должное - как плату за неповиновение. Сейчас же я видел в этом лишь подтверждение того, что старый мир рушится.

Подставив плечи под обжигающий поток воды, я попытался смыть с себя этот день. Но никакая вода не могла стереть из памяти крики того мужчины, его мольбы, его отчаяние. А потом, словно по инерции, моя рука потянулась к телефону. Это было автоматическое движение, инстинкт самосохранения: набрать Кристине.

Кристина была моей «анестезией». С ней не нужно было быть сильным, умным или опасным наследником. С ней можно было просто отключиться, забыться в чужом теле, превратиться в животное, действующее только на инстинктах. Мы встречались часто, и это всегда было коротко, сухо, без единого лишнего слова.

Я открыл переписку. Курсор мигал, будто пульс. «Мне нужно, чтобы ты приехала. Сейчас. Мне надо просто перестать чувствовать»

Мой палец завис над кнопкой отправки, но вдруг в голове вспыхнул образ Арии. Я вспомнил, как она смеялась над какой-то глупостью, как смущенно отвела взгляд, когда наши пальцы случайно соприкоснулись.

Этот образ ударил меня сильнее, чем кулак отца. Если я сейчас напишу Кристине, я предам не только Арию - я предам самого себя, того «я», который впервые за три года захотел выбраться из этой тьмы.

Я заблокировал телефон с такой яростью, будто это был единственный способ вырвать из себя старую привычку.

В этот момент пришло сообщение от Даниэля. «Спит. И да... она завтра очень обрадуется твоему сообщению».

Я напечатал короткое «Спасибо», чувствуя, как внутри, сквозь наслоения боли, пробивается что-то новое. Это не было счастьем - это было решение. Лежа в пустой спальне, я вглядывался в белый потолок.

«Любовь - слабость», - голос отца эхом отдавался в голове. Раньше я бы кивнул. Но теперь я знал: он катастрофически ошибался. Любовь не была слабостью. Она была единственным, что заставляло меня хотеть стать человеком.

Я закрыл глаза. Да, мне придется лгать. Придется разрываться между миром отца, где кровь - валюта, и миром Арии, где тепло - закон. Я буду играть свою роль, буду изображать послушного сына, буду носить эту маску, пока у меня не появится шанс сжечь всё дотла. Но я найду способ быть рядом с ней.

Пусть это будет стоить мне всего. Но я больше не стану тем чудовищем, которого он так упорно лепил из меня всю жизнь.

Впервые за долгое время я чувствовал не безнадежность, а холодную, расчетливую решимость. Завтра я увижу её. И этого было достаточно, чтобы пережить сегодняшнюю ночь.

Я заблокировал телефон, полностью, но тишина квартиры, её стерильная, давящая пустота, начала сводить меня с ума. Перед глазами всё ещё стоял тот мужчина в гостиной отца, его перекошенное от ужаса лицо, а в ушах звенел холодный приговор: «Ты - мой наследник. Ты - это страх».

Я метался по комнате, как зверь, загнанный в клетку, встав с кровати . Внутри меня всё горело. Я чувствовал, как эта тьма - наследство отца - требует выхода, требует боли, требует забвения. Я не мог быть с Арией таким - разбитым, грязным, пропитанным насилием. Я боялся, что если она коснется меня сейчас, то почувствует этот липкий холод, который я принес из особняка.

Я снова схватил телефон. Пальцы дрожали: «Будь у меня через двадцать минут. Мне нужно забыться».

Ответ пришел мгновенно: «Уже иду, милый».

Кристина появилась ровно через двадцать минут. Она вошла, как всегда, уверенно, уже зная, что увидит: разбитую губу, темнеющий синяк на скуле и глаза, в которых не осталось ничего, кроме загнанной ярости. Она не задавала вопросов - это было наше негласное правило.

Она скинула туфли прямо в прихожей и подошла ко мне, обхватив ладонями мои напряженные плечи.

- Опять отец? - её голос звучал тихо, почти вкрадчиво. Она коснулась пальцами моей разбитой губы, и я дернулся.

- Не лезь, - прорычал я, хватая её за запястье. - Просто делай то, зачем пришла.

Она коротко усмехнулась, ничуть не обидевшись.

- Какой ты сегодня злой, Киран. Тебя нужно как следует убложать, - она провела ладонью по моей груди, чувствуя, как под кожей дрожат мышцы. - Или, может, мне нужно, чтобы ты наконец расслабился?

Она прижалась к моему бедру, глядя снизу вверх с тем самым выражением, которое я так ненавидел и так отчаянно искал - полное отсутствие претензий на мою душу.

- Я не хочу разговоров, - отрезал я, грубо притягивая её к себе. - Я хочу, чтобы ты заткнулась и отработала то, ради чего ты здесь.

Она рассмеялась - низким, возбуждающим смехом - и опустилась на колени прямо на холодный паркет прихожей.

- Как скажешь, - прошептала она, расстегивая ремень моих брюк. - Я знаю, как ты любишь, когда тебя не трогают. Просто закрой глаза.

Через секунду она уже была занята делом. Кристина работала профессионально, жадно, горячо, стараясь вытянуть из меня всё напряжение дня. Она брала мой член в рот, то глубоко, то поверхностно, играя языком и губами так, что мои пальцы судорожно впивались в её волосы.

Она знала каждое мое слабое место, знала, как заставить меня забыть о реальности хотя бы на несколько минут. Я стоял, запрокинув голову, и вслушивался в её влажные, чавкающие звуки, пытаясь заглушить в голове крики того несчастного из гостиной отца.

Всё закончилось довольно быстро, яростно и холодно. Я кончил ей в рот, чувствуя, как на мгновение сознание провалилось в черную дыру.

Я резко дернул её за руки, поднимая с пола, и почти вбросил в кресло. Не дожидаясь, пока она устроится, я грубо раздвинул её ноги, вставая между ними на колени. Одним резким движением я сорвал с неё трусики и отбросил их куда-то в сторону, в темноту прихожей.

Я не собирался проявлять нежность. Сейчас мне нужно было выплеснуть ту ярость, что скопилась в груди, через физическую власть над её телом.

Я припал к ней, жадно впиваясь губами и языком в её клитор, чувствуя, как она тут же вздрогнула. Мой язык работал с остервенением, я действовал глубоко, проникая внутрь, имитируя движения настоящего секса, только вместо тела - мой язык.

- Давай, - прорычал я, не отрываясь, чувствуя вкус её возбуждения.

Я точно знал, на какие точки надавить, как заставить её потерять контроль. Кристина знала, чего я хочу: она стонала, вцепляясь пальцами в обивку кресла, её дыхание стало рваным, а тело начало выгибаться навстречу каждому моему движению. Я загонял её в угол, доводя до предела, пока её пульсирующее напряжение не начало достигать пика.

Я чувствовал, как она уже на грани. Её стоны переросли в отчаянный, сдавленный крик, когда она начала кончать - горячими, частыми толчками, заливая мой язык и лицо. Я не отстранился, принимая это как должное, как еще один способ почувствовать себя живым, хоть и грязным.

Когда её тело обмякло в судорогах оргазма, я резко поднялся на ноги. Лицо мокрое, на губах её вкус, а в голове - всё та же звенящая пустота. Я не посмотрел на неё, не спросил, хорошо ли ей было. Я просто стоял, тяжело дыша, чувствуя, как внутри снова разрастается эта холодная, липкая ненависть к самому себе.

Но как только прилив ушел, меня накрыла волна омерзения. Я оттолкнул её, даже не взглянув, как она вытирает подбородок или как пытается прикрыться.

- Проваливай, - бросил я грубо, застегивая брюки. - Прямо сейчас.

Кристина, привыкшая к моим резким перепадам, лишь пожала плечами, поправила юбку и потянулась за трусиками, надев их она взяла сумочку.

Она знала, что завтра или через неделю я снова напишу ей, когда этот мир станет для меня невыносимым. Для неё я был просто удобным способом получить своё, а для меня она была лишь инструментом - единственным, который не требовал от меня быть «человеком».

Дверь захлопнулась. Я остался стоять посреди гостиной, глядя на свои руки. Они всё ещё пахли её парфюмом, но под этим ароматом я отчетливо чувствовал запах крови.

Я ненавидел себя. Эта ненависть была острой, почти физической. Но я знал, что она пройдет, и что в следующий раз, когда мир отца снова начнет меня душить, я опять наберу её номер.

Потому что Ария - это свет, на который я не имею права, а Кристина - это темнота, в которой я чувствовал себя как дома. Отец говорил про любовь, а не про удовольствие. Я хотел быть с Арией и если она была бы моей я бы низачто не изменил бы ей, но сейчас... сейчас я даже не имею право на нее смотреть.

***

Тгк: Кира Волчанова 📚