«Пепел и тишина»

Печенье не получилось. Вообще.

Алиса простояла на кухне полтора часа, трижды обожглась о противень, покрыла мукой весь фартук и случайно использовала вместо сахарной пудры соль — причём поняла это только тогда, когда сунула готовое печенье в рот и едва не выплюнула обратно. Вторую партию она выпекла с грехом пополам: песочное, ломкое, с изюмом, который Хлоя честно предупредила «немного подзасох, но ничего страшного». Изюм оказался твёрдым, как камни.

Алиса сложила печенье в контейнер, написала на крышке маркером огромное слово «ИЗВИНИТЕ», зачеркнула, исправила на «ПРОСТИТЕ» — зачеркнула снова, оставила просто пустой контейнер и отправилась в библиотеку, чувствуя себя идиоткой.

Она пришла в 7:25. Рэй уже сидел на месте. На столе перед ним стояла кружка с чёрным кофе — пар ещё поднимался, значит, он появился здесь максимум пять минут назад.

Алиса молча поставила контейнер на стол.

— Я испекла. Но получилось отвратительно. Можешь не есть.

Рэй поднял голову. Посмотрел на контейнер, потом на неё.

— Ты волнуешься, Уайт. Ты испекла две партии, обожглась, перепутала соль с сахаром. — Он заглянул внутрь. — Вторую партию ты не стала пробовать, потому что боишься признать, что она получилась хуже первой, но на самом деле она съедобна. Изюм — дурацкая идея, но изюм я люблю.

Алиса не знала, что сказать. Откуда он знает про соль и сахар?

— Ты... ты следил за мной? — выдохнула она.

— Нет. — Он вытащил печенье, надкусил. Лицо его не изменилось. — Не отравлено. Садись.

— Я хочу понять. — Алиса не села. Она стояла, уперев руки в бока, чувствуя себя героиней дешёвого детектива. — Откуда ты знаешь про меня всё? Про средний балл, про общежитие, про бессонницу, про соль? Это... это не нормально, Рэй.

Его имя выскочило само собой. Она заметила, как на секунду он замер, услышав его из её уст — будто она коснулась чего-то горячего.

— Ты сказал «я наблюдательный», — продолжила Алиса. — Но чтобы знать, что я перепутала соль и сахар на кухне, нужно либо стоять за моей спиной, либо... не знаю. Читать мои мысли. Это меня пугает.

Рэй опустил печенье. Отодвинул кружку. И вдруг его лицо — всегда такое замкнутое, гладкое, как камень на дне реки — на мгновение стало человеческим. Усталым. Он убрал волосы со лба (волосы падали обратно через две секунды) и сказал:

— Ты не единственная, у кого бессонница, Уайт. Я тоже почти не сплю. В три часа ночи весь коридор на третьем этаже освещается только аварийными лампами. Твоя кухня — напротив моей, через две двери. Ты ходишь в тапках с зайцами и включаешь свет над раковиной, потому что общий свет тебя раздражает. Ты всегда слушаешь одно и то же, когда печёшь — плейлист «Lo-fi для учёбы», и на нём шестнадцать треков, три из которых ты пропускаешь, потому что они тебе не нравятся. Ты перекладываешь муку из пакета в банку, даже если пакет новый, потому что тебе нравится звук.

Он сделал паузу.

— И да. Когда ты поняла, что перепутала соль и сахар, ты сказала вслух: «Ну вот, опять. Я конченная». А потом заплакала — совсем чуть-чуть. Просто шмыгнула носом и вытерла глаза рукавом. Но я это слышал. Стены в общаге тонкие.

Алиса села. Ноги подкосились окончательно.

— Ты живёшь через две двери от меня?

— Четыре года. Ты просто никогда не смотрела в ту сторону.

Это была правда. Она никогда не смотрела в сторону комнаты 308, возле которой всегда стояли рваные кеды и пахло табаком. Она избегала этой стороны коридора — без причины, просто потому что там было темнее.

— И ты всё это время... — прошептала Алиса.

— Слушал, как ты печёшь печенье в три часа ночи. И думал: интересно, что будет, если однажды я просто зайду и сяду напротив. — Он усмехнулся, но смех вышел неестественным, почти болезненным. — Вот я и узнал. Ты печёшь солёное печенье и боишься грозы. Остальное уже не важно.

Повисло молчание. Оно было тяжёлым, густым, как тот самый чёрный кофе в его кружке. Алиса смотрела на свои руки. На обожжённый палец. На контейнер с печеньем, который она притащила, чтобы извиниться перед человеком, который знал о ней больше, чем её собственная мать.

— Зачем? — спросила она наконец. — Зачем тебе это? Зачем тебе я?

Рэй долго не отвечал. Он смотрел в окно, где рассветное солнце безуспешно пыталось пробить серую пелену. И когда она уже решила, что ответа не будет, он сказал:

— Следующий вопрос будет шестым. Нарушишь правила. Будешь должна мне кофе.

Алиса открыла рот — и закрыла. Взяла ручку. Открыла конспект. И следующие два часа они просидели в полной тишине, только иногда — дважды — он пододвигал к ней печенье, и она, не глядя, брала, и жевала, и не чувствовала вкуса, потому что всё внимание было приковано к чёрной перчатке, лежащей у него на запястье, и к мысли: кто же он, чёрт возьми, такой?

В конце занятия — ровно в девять пятнадцать — он сказал:

— Завтра суббота. Библиотека закрыта. Встречаемся в кафе на углу Мейпл-стрит. В десять утра. Не опаздывай, Уайт. Я ненавижу ждать.

И ушёл, оставив ей пустой контейнер и одну невысказанную фразу, которая вертелась на языке: «А если я не приду?»

Но они оба знали, что она придёт. Потому что любопытство — это болезнь. А Алиса Уайт только что заболела.