15
Глеб не спал эту ночь. Сидел на кухне, смотрел на её пустую кружку, курил айкос за айкосом, пока голова не закружилась. Под утро он провалился в тяжёлый, липкий сон — прямо на стуле, уронив голову на сложенные руки.
Проснулся от того, что затекли шея и спина.
Солнце уже било в окна. Холодное, мартовское, безжалостное.
— Алена? — позвал он. По привычке. Ещё не проснувшись до конца.
Тишина.
Он встал, прошёл в спальню — пусто. Постель не заправлена, на его подушке — вмятина от её головы, запах её шампуня ещё держался. Он провёл рукой по простыне. Холодная. Давно остыла.
Глеб зашёл в ванную. Зубная щётка Алены стояла в стаканчике рядом с его. Полотенце висело на крючке. Крем для лица — на полочке. Духи — на подоконнике. Всё на месте.
Он выдохнул с облегчением. Ещё не ушла. Просто спит в другой комнате. Или ушла рано по делам.
— Дурак, — сказал он себе и пошёл варить кофе.
Он просидел на кухне до обеда. Пил кофе, смотрел в одну точку, иногда брал телефон — проверял, не написала ли она. Ничего. Сообщение Саше: «Она у тебя?» Ответ: «Нет».
В два часа дня он понял, что ждать больше не может.
— Алена? — позвал он громче.
Никто не ответил.
Он обошёл квартиру — зал, спальня, вторая спальня, которую они превратили в его домашнюю студию, даже кладовку открыл. Никого.
И только когда вернулся в спальню во второй раз, заметил.
Шкаф был открыт.
Не сильно — просто приоткрыта дверца. Глеб подошёл, дёрнул ручку.
Внутри — пустота.
Её сторона шкафа — та, где висели её пальто, кофты, джинсы на низкой посадке, платья, которые она надевала на выход — пустая. Пара вешалок сиротливо болтались на перекладине. На полу — одинокий носок, который она не заметила.
Глеб замер. Сердце ухнуло куда-то вниз, в район желудка, и там застряло.
Он открыл ящики комода. Её бельё — исчезло. Носки — исчезли. Футболки, которые она носила дома — исчезли. Его худи, которую она присвоила и не отдавала — тоже исчезла.
Он заглянул в ванную — снова. Зубная щётка исчезла. Полотенце исчезло. Крем для лица, духи, её шампунь, который пах цветами и сводил его с ума — всё исчезло.
Словно её здесь никогда и не было.
Глеб опустился на край ванны. Посмотрел на пустую полочку.
— Алена, — сказал он тихо. — Твою мать.
Он вышел из ванной, прошёл на кухню. На столе — её ключи. От квартиры Глеба. Она оставила их на видном месте, как будто хотела сказать: «Я не вернусь».
Рядом с ключами — записка. Короткая, на листке из блокнота, который висел на холодильнике.
«Глеб. Мне нужно побыть одной. Не ищи меня. Я сама свяжусь. А.»
Он перечитал три раза. Слово «одной» въелось в глаза. Он смял записку, хотел выбросить, но передумал — расправил, сложил и убрал в карман джинсов.
Позвонил Артёму.
— Она ушла, — сказал Глеб. — Вещи собрала. Ключи оставила.
Артём молчал несколько секунд.
— Куда?
— Понятия не имею. К себе, наверное.
— Ты знаешь её адрес?
— Никогда не был. Она не звала, я не напрашивался, — Глеб провёл рукой по лицу. — Артём, что мне делать?
Артём вздохнул.
— Дай ей время. Она сама сказала.
— А если не вернётся?
— Вернётся, — Артём сказал это уверенно, но Глеб почувствовал в его голосе сомнение. — Она тебя любит. Просто ей больно.
— Я знаю. Я сделал ей больно.
— Да, сделал, — жёстко сказал Артём. — И за это ты мудак. Но ты мой друг, и я тебя не брошу. Приезжай на студию. Запьём горе.
Глеб покачал головой.
— Не могу. Я должен быть здесь. Если она вернётся...
— Она не вернётся сегодня, Глеб. И завтра, скорее всего, тоже. Ты будешь сидеть в пустой квартире и сходить с ума. Приезжай.
Глеб посмотрел на пустой шкаф, потом на телефон, потом в окно — на серое мартовское небо.
— Приеду, — сказал он. — Через час.
Алена сидела в своей старой квартире и смотрела на чемоданы.
Она приехала утром, когда Глеб ещё спал. Собрала вещи тихо, как мышь. Боялась, что он проснётся — не потому, что не хотела объяснений, а потому, что боялась, что не сможет уйти, если он будет смотреть на неё этими своими зелёными глазами.
Поэтому она действовала быстро. Схватила самое нужное: одежду, обувь, ноутбук, косметику, его худи (чисто из вредности). Всё остальное — вернёт потом. Или не вернёт.
Квартира встречала её запахом пыли и одиночества. Она не была здесь почти два месяца. Всё стояло на своих местах — диван, на котором она спала до Глеба, кухня, где она пила кофе по утрам одна, полка с книгами, которые она так и не дочитала.
Алена разобрала чемоданы. Развесила вещи в шкаф (свой старый шкаф, не его). Поставила крем для лица на полочку в ванной. Зубную щётку — в стакан. Полотенце — на крючок.
Всё как раньше.
Но она была уже не раньше.
Она села на диван, обхватила колени руками и посмотрела в окно. Двор, детская площадка, бабушка с собакой — всё то же самое. А она — другая.
Телефон лежал рядом. Ни одного сообщения от Глеба. Она отключила уведомления, но всё равно проверяла каждые пять минут.
Пусто.
— Ты сама просила не писать, — сказала она себе вслух. — Чего ты ждёшь?
Она не знала.
Вечером позвонил Саша.
— Алена, ты как?
— Нормально, — она сидела на кухне, пила чай из своей старой кружки. — Переехала обратно.
— Я знаю. Глеб в бешенстве. И в тоске. Смесь такая ядерная.
— Не хочу о нём говорить.
— А надо, — Саша помолчал. — Он, конечно, мудак. Но он тебя любит. Я это видел каждый день в туре. Он на тебя смотрел так, как на сцену не смотрел ни разу.
— Этого мало, Саша, — Алена сжала кружку. — Любовь не оправдание. Он мне изменил. Он врал мне три недели. Я спала с ним в одной постели, а он...
Она замолчала. Слова застряли в горле.
— Я понимаю, — тихо сказал Саша. — Просто не торопись с решениями. Хорошо?
— Хорошо, — она выдохнула. — Спасибо, что позвонил.
— Звони, если что. Я всегда рядом.
Она положила трубку, допила чай, помыла кружку. Поставила её в сушилку — к одной из трёх, которые у неё были.
У Глеба на кухне их было двенадцать. Большая семья. Большая жизнь. Которой больше нет.
Она легла спать рано. В своей постели, в своей квартире, без его тёплого бока, без его дыхания в затылок. Смотрела в потолок и не могла уснуть.
Простыни пахли пылью. Не им.
Она закрыла глаза и увидела его лицо. Как он улыбался ей в автобусе. Как говорил «иди нахуй» с той особенной интонацией, от которой у неё подкашивались колени. Как обнимал её со спины на кухне, пока она жарила омлет.
А потом — как смотрел на неё в последние недели. Пустым взглядом. Как чужой.
И льдинка в её сердце снова выросла.
Она перевернулась на другой бок, уткнулась лицом в подушку и позволила себе заплакать. В первый раз за этот день. В первый раз за долгое время — по-настоящему, в голос, не стесняясь.
Подушка намокла. Нос заложило.Слезы потекли по щекам.
— Идиотка, — сказала она себе сквозь рыдания. — Какая же ты идиотка.
Она плакала долго. Пока не кончились силы. Потом уснула — тяжело, без снов, как в обмороке.
Глеб не спал.
Он сидел в своей квартире, в темноте, смотрел на пустой шкаф и слушал тишину. Тишина была громкой — без её шагов, без её голоса, без её ноутбука, который вечно пикал уведомлениями.
Он взял её подушку — ту, на которой она спала. Прижал к лицу. Запах уже выветривался, но ещё оставался. Цветы. Её шампунь.
— Алена, — сказал он в пустоту. — Прости меня. Пожалуйста.
Никто не ответил.
Он положил подушку обратно, лёг на её сторону кровати, свернулся калачиком, как она любила, и закрыл глаза.
И вдруг — не выдержал.
С ним никогда такого не было. Ни в детстве, ни в юности, ни в самые чёрные дни его карьеры. Он не плакал. Считал, что это слабость. И сейчас — не плакал. Но слёзы текли сами. По щекам, по носу, в подушку Алены, которую он снова прижал к лицу.
— Ты вернёшься? — спросил он у пустоты. — Ты ведь вернёшься, да?
Пустота молчала.
А льдинка в его сердце превратилась в айсберг. Холодный, огромный, неподъёмный.