14
Это случилось обычным вечером. Ничего не предвещало. Они сидели на кухне — Глеб с айкосом, Алена с чашкой чая. За окном моросило. Гремела посудомойка. Где-то в зале работал телевизор.
Обычный вечер. После концерта. После переезда. После всего.
Алена смотрела на него уже час. На то, как он держит айкос. Как отводит взгляд. Как не смотрит на неё. Как молчит — не тем молчанием, которое было раньше, когда они чувствовали друг друга без слов, а другим — тяжёлым, металлическим.
— Глеб, — сказала она тихо.
— М? — он не поднял голову.
— Что происходит?
Он затянулся, выпустил дым в потолок.
— Ничего.
Слово упало между ними как камень. Холодный. Гладкий. Чужой.
Алена почувствовала, как внутри что-то щёлкнуло. Льдинка, которая росла последние недели, вдруг превратилась в ледяную глыбу — и раскололась.
— Хватит врать, — она повысила голос. Впервые за долгое время. Впервые при нём — не деловым тоном, не для директоров клубов, а для него. — Я всё знаю.
Глеб поднял голову. В зелёных глазах — настороженность. Первая трещина в его броне.
— Что ты знаешь? — спросил он. Спокойно. Слишком спокойно.
Алена смотрела на него. Видела его лицо — осунувшееся, уставшее, с мешками под глазами. Видела, как он боится. И в этот момент она поняла.
Она не знала ничего.
Она просто спросила.
Но то, как он на неё посмотрел, как напряглись его плечи, как замер айкос в руке — это сказало больше, чем любые слова.
— Ты мне изменил, да? — сказала она. Голос дрожал. Только чуть-чуть. — Ты мне изменил, Глеб?
Он смотрел на неё несколько секунд. Долгих. Бесконечных.
Потом отвернулся к окну, стряхнул пепел в пустую банку.
— Как ты узнала? — спросил он тихо. — Тебе Артём рассказал?
Кухня замерла.
Посудомойка замолчала. Телевизор в зале выключился — или ей показалось. Алена слышала только своё дыхание и стук крови в висках.
Она не ожидала, что он подтвердит.
Она блефовала. Просто хотела вывести его на чистую воду, заставить сказать, что с ним происходит. А он сказал. Не прямо, но этого было достаточно.
— Так это правда? — её голос стал тихим. Почти шёпотом. — Я просто спросила. Думала, что нет. Думала, ты скажешь «нет» и мы разберёмся, почему ты такой... А оказывается...
Она не договорила.
Слова застряли в горле.
Глеб повернулся к ней. В его глазах — паника. Настоящая, животная паника, которую она никогда у него не видела. Даже когда тур висел на волоске. Даже когда директора клубов кидали их на деньги.
— Алена, — сказал он хрипло. — Послушай...
— Кто? — она смотрела на него, не мигая. — Кто она?
— Не важно.
— Кто, Глеб?
— Не важно, блядь! — он ударил ладонью по столу. Кружка подскочила, чай расплескался. — Важно то, что я мудак. Конченый, ебаный мудак. И что я люблю тебя. Только тебя. Это ничего не значило.
— Ничего не значило? — Алена встала. Стол между ними. Как баррикада. Как стена. — Ты трахнул кого-то, а потом три недели врал мне в глаза. Смотрел на меня. Спал со мной в одной постели. Говорил, что устал. А сам... — голос сорвался.
Алена замолчала. Сжала край стола, чтобы не дрожать.
— Алена, прости меня, — Глеб тоже встал. Протянул к ней руку. — Пожалуйста. Это был один раз. Я был пьяный. Я даже не помню её лица.
— И это должно меня успокоить? — она посмотрела на его руку. На кольца на пальцах. Которыми он гладил её волосы. Которыми держал её за талию. — Иди ты нахуй, Глеб.
Она развернулась и вышла из кухни.
Не побежала. Не хлопнула дверью. Просто вышла — спокойно, ровно, как будто шла на деловую встречу.
Хлопнула входная дверь.
Глеб остался один.
Стоял посреди кухни, смотрел на расплёснутый чай, на пустую кружку, на айкос,в котором сгорела сигарета.
— Ты мудак, — сказал он себе. Вслух. В пустоту. — Ты ебаный мудак, Глеб.
Он взял телефон. Набрал Артёма.
— Она узнала, — сказал он вместо приветствия.
— Как? — голос Артёма был сонным.
— Сама догадалась. Я подтвердил как идиот.
— Блядь, Глеб...
— Знаю. Она ушла.
— Куда?
— Понятия не имею.
Глеб сел на пол. Прямо на кухонный пол — холодный, грязный, в крошках от печенек. Прислонился спиной к шкафчику и закрыл глаза.
Алена шла по мокрой Москве. Без зонта. Пальто промокло насквозь, кеды хлюпали по лужам. Она не знала, куда идёт. Просто шла — вперёд, под дождь, под свет фонарей, под вой сирен где-то далеко.
Телефон молчал. Ни звонков, ни сообщений. Она не включала его специально.
— Думала, что нет, — повторяла она про себя, шагая по тротуару. — Думала, что нет. А оказывается.
В голове крутилось одно и то же. Как он смотрел на неё последние недели. Как молчал. Как уходил в себя. Как перестал прикасаться.
Она думала, что это усталость. Думала, что это депрессия. Думала, что это творческий кризис.
А это была измена.
— Идиотка, — сказала она себе. — Какая же ты идиотка.
Она зашла в круглосуточную кофейню. Заказала самый большой американо, села за столик у окна, посмотрела на свои мокрые волосы в отражении. На стрелки, которые расплылись под дождём. На глаза — красные, опухшие, чужие.
— Алена? — голос за спиной.
Она обернулась. Саша — менеджер — стоял в дверях кофейни, одетый в мятую толстовку, с пакетом продуктов в руках.
— Саша, — она попыталась улыбнуться. Не получилось.
— Ты чего мокрая? — он подошёл, сел напротив. — Глеб знает, что ты здесь?
— Глебу насрать, — сказала Алена. И услышала, как фальшиво это прозвучало.
Саша посмотрел на неё. На лицо. На глаза. На чашку, которую она сжимала обеими руками.
— Что случилось? — спросил он тихо.
Алена покачала головой. Не смогла сказать. Слова застряли в горле — острые, горькие, как тот самый чай, который она расплескала на кухне.
— Всё нормально, — сказала она. — Просто поссорились.
— Из-за чего?
— Из-за него, — Алена подняла глаза. — Когда он вообще нормальный был?
Саша замолчал. Отодвинул пакет, положил руки на стол.
— Алена, — сказал он. — Я знаю, что он тебе изменил.
Она замерла.
— Откуда? — спросила она шёпотом.
— Артём рассказал. Сказал, что Глеб ему признался. Сказал, что ты не знаешь. Я думал, он сам тебе скажет. Думал, он не такой мудак.
Алена отвернулась к окну. За стеклом — дождь. Светофор мигал жёлтым. Машины сигналили.
— Саша, — сказала она. — Что мне делать?
Он покачал головой.
— Не знаю, Алена. Я знаю только, что он тебя любит. По-настоящему. Не врал, когда это говорил.
— И что с того? — она повернулась к нему. На глазах — слёзы. Она не плакала годами. А сейчас они текли сами, без спроса, мимо стрелок, по щекам, на пальто. — Я любила его. Я ему верила. Я спала с ним в одной постели, а он — с кем-то другим. Как мне теперь с ним быть?
Саша не ответил. Потому что не знал.
Алена вытерла слёзы рукавом, допила кофе и встала.
— Пойду, — сказала она. — Мне надо подумать.
— Куда ты?
— Подумать, — она надела промокшее пальто. — Скажи Глебу... ничего не говори. Я сама.
Она вышла под дождь.
Саша остался сидеть в кофейне. Смотрел на пустую чашку, на разводы от слёз на столе, и думал о том, как хрупка бывает любовь. И как легко её сломать.
Одной ночью. Одной девушкой. Одним «я ничего не помню».
Глеб сидел в прихожей. На том самом месте, где неделю назад нашёл Алену спящую на полу. Смотрел на дверь, в которую она вышла.
Прошло два часа.
Телефон молчал.
Он не звонил. Не писал. Потому что не знал, что сказать. «Прости» было слишком мало. «Я люблю тебя» было похоже на издевательство. «Вернись» — эгоистично.
Он поднял голову и увидел её сумку. Longchamp. Висела на крючке в прихожей. Она забыла. Или не захотела брать.
В сумке — ноутбук. Контракты. Телефон, кстати, тоже. Она ушла без телефона.
Глеб встал, взял сумку, достал её телефон. Экран засветился — уведомление от Саши: «Она в кофейне у дома. Идёт дождь. Ей плохо. Ты мудак, Глеб.»
— Знаю, — сказал он в пустоту. — Знаю.
Он накинул худи, сунул ноги в первые попавшиеся кроссовки, взял её телефон и сумку и вышел за ней.
Дождь не кончился.
Он нашёл её на скамейке у дома. Не в кофейне — она уже вышла. Сидела на мокрой скамейке, смотрела на дорогу, не замечая дождя. Пальто промокло насквозь. Волосы слиплись. Лицо — бледное, без единой эмоции.
Глеб сел рядом.
— Алена, — сказал он.
Она не повернулась.
— Ты забыла сумку, — он положил её рядом. — И телефон.
Молчание.
— Алена, прости меня. Я знаю, что слов мало. Знаю, что я мудак. Но я не знаю, как жить без тебя.
Она повернула голову. Посмотрела на него. С мокрым лицом, с расплывшейся тушью, с красными глазами.
— А я не знаю, как жить с тобой, — сказала она. — Зная то, что я теперь знаю.
Она встала. Взяла сумку, закинула на плечо. Посмотрела на него сверху вниз.
— Глеб, — сказала она. — Дай мне время.
— Сколько?
— Не знаю, — она развернулась и пошла к подъезду. — Позвоню.
Она ушла. Глеб остался на скамейке под дождём.
Сидел, смотрел на закрытую дверь подъезда, и чувствовал, как льдинка в его сердце выросла до размеров дома.
И как леденеет всё вокруг.