13
Всё было как обычно.
Концерты, переезды, суши в два ночи, её ноутбук на его коленях, его голова у неё на плече. Они спорили о музыке, мирились в темноте спальника, пили кофе по утрам и смотрели ужастики по вечерам.
Алена не заметила сразу.
Может быть, потому что не хотела замечать. Может быть, потому что Глеб был хорошим актёром. Но где-то на третьей неделе после того злосчастного концерта в Питере — нет, лучше не врать, после той ночи в Питере, после той девушки с чёрными волосами и наглыми руками — он стал чуть другим.
Сначала это были мелочи.
Он перестал брать её за руку в автобусе. Говорил, что ему жарко. Алена кивала, хотя в автобусе всегда было холодно — Глеб любил кондиционер на полную.
Он перестал смотреть на неё во время концертов. Раньше — каждый раз, на каждой песне, хотя бы на секунду. Теперь — нет. Его взгляд скользил по залу, по потолку, по охране, но не за кулисы, где стояла она.
Он перестал говорить «я люблю тебя». Не специально — просто перестал. Сначала Алена думала, что он устал. Потом — что привык. Потом перестала думать.
А потом она заметила холод.
Не в отношениях — в нём.
Неделя первая
— Глеб, — сказала Алена, когда они ехали в Минск. — Ты какой-то странный.
— Нормальный я, — ответил он, не отрываясь от телефона.
— Нет. Ты не смотришь на меня. Ты молчишь. Ты...
— Алена, отъебись, — сказал он спокойно. Слишком спокойно. — У меня голова болит.
Она замолчала. Потому что он никогда не говорил ей «отъебись». Он матерился, да, но всегда — с улыбкой, с подколом, с теплом. А тут — сухо. Как чужой.
Алена отвернулась к окну. Не плакала. Не могла. У неё была работа.
Неделя вторая
Концерт в Воронеже. Глеб отыграл зверски — лучше, чем обычно. Но после концерта не подошёл к ней. Не попросил обнять. Сразу ушёл в душ, потом закрылся в спальнике и сказал, что хочет спать.
Алена сидела в гримерке одна. Смотрела на его остывший кофе. На печеньки, которые он не съел. На полотенце, которое не использовал.
— Саша, — позвонила она менеджеру. — Глеб с тобой разговаривает?
— Нет, — ответил Саша после паузы. — Он вообще мало с кем разговаривает. Алена, что-то случилось?
— Не знаю, — она сжала телефон. — Мне кажется... неважно.
Она не стала говорить. Потому что если сказать вслух — станет правдой.
Неделя третья
Они лежали в постели. Глеб смотрел в потолок. Алена — на него.
— Глеб, — сказала она тихо. — Ты меня больше не любишь?
Он повернул голову. Посмотрел на неё. В зелёных глазах — пустота. Не холод. Не боль. Просто — пустота.
— Люблю, — сказал он. — Спи.
Он отвернулся к стене. Через минуту засопел — или сделал вид. Алена лежала рядом и смотрела на его спину. Широкую, сильную, такую родную. И чужую. Одновременно.
Она не плакала. Не могла. Но внутри что-то сжалось. Как будто льдинка — маленькая, холодная — попала в её сердце. Откуда? Может, от него.
Тайна
Глеб не рассказал. Не мог. Не потому что боялся — он ничего не боялся. А потому что стыдно было. Себя было стыдно.
Та ночь в Питере случилась после концерта. Он напился — не специально, просто не рассчитал. Девушка сама пришла в гримерку. Сказала, что фанатка, что он её кумир, что она никому не расскажет. Глеб не помнит деталей. Помнит только утро — пустую постель, чужой запах духов и своё отражение в зеркале.
Он посмотрел на себя и не узнал.
«Ты мудак», — сказал он своему отражению. Отражение не спорило.
Он не рассказал Алене. Потому что если расскажет — она уйдёт. А без неё он не мог. Парадокс: он сам разрушил то, без чего не мог жить, и теперь делал вид, что ничего не случилось.
Но что-то случилось.
Льдинка попала в его сердце. Не её — свою. Она выросла из стыда, из лжи, из страха. И теперь Глеб стал холодным. Не с Аленой — внутри себя. С ней он пытался быть прежним, но не получалось. Потому что каждый раз, когда он смотрел на неё, он вспоминал ту ночь. И ненавидел себя.
А ненависть к себе отравляет всё. Даже любовь.
Неделя четвёртая
Алена заметила, что он перестал смеяться. Раньше — постоянно, заразительно, нагло. Теперь — редко, через силу, с каким-то надрывом.
Она заметила, что он перестал трогать её. Раньше — всегда, случайно, не специально: руку на талию, пальцы в волосы, колено к колену. Теперь — дистанция. Как будто боялся обжечься.
Она заметила, что он перестал смотреть в глаза. Раньше — с вызовом, с похотью, с нежностью. Теперь — бегающий взгляд, пустота, лёд.
Она не спрашивала. Потому что боялась ответа.
— Глеб, — сказала она однажды, когда они сидели на кухне. — Ты можешь мне сказать, что происходит?
— Всё нормально, — ответил он, помешивая кофе. — Я просто устал.
— Ты устал уже месяц.
— А ты мой личный психолог? — он усмекнул, но усмешка вышла кривой. — Отстань, Алена.
Она встала, подошла к нему, обняла со спины. Он не отстранился, но и не ответил. Стоял как статуя.
— Глеб, — прошептала она ему в спину. — Я тебя люблю. Что бы ни случилось. Ты можешь мне всё сказать.
Она почувствовала, как он вздрогнул. На секунду — показалось, что он сейчас развернётся, обнимет, заплачет, признается.
Но нет.
— Всё хорошо, — сказал он спокойно. — Правда. Иди спать, я догоню.
Она ушла. А он остался на кухне. Стоял, опёршись руками о столешницу, смотрел на свою кружку, видел своё отражение в чёрном кофе.
— Ты мудак, — сказал он себе снова.
И льдинка в его сердце стала чуть больше.
Алена
Она не спала. Лежала в темноте, смотрела на дверь, ждала, когда он войдёт. Не дождалась — уснула под утро. А когда проснулась, его уже не было. На тумбочке — записка: «Уехал на студию с Артёмом. Вернусь вечером. Целую. Г.»
«Целую» она прочитала три раза. Слово было написано — но она не чувствовала его.
Она встала, надела его худи, прошла на кухню, включила чайник. Смотрела на пустую кружку Глеба. Мыла её по утрам, ставила на место, наливала ему кофе — по привычке. Даже когда его не было дома.
— Что с тобой происходит? — спросила она у пустоты.
Пустота не ответила.
Она взяла телефон, открыла чат с Артёмом. Написала:
«Артём, Глеб с тобой говорил о чём-то? Он странный. Уже месяц.»
Артём ответил через пять минут:
«Нет. Он вообще молчит. Думаешь, что-то серьёзное?»
«Не знаю. Но боюсь спросить.»
«Спроси. Вы же любите друг друга. Без базара.»
Она убрала телефон. Не спросила. Побоялась.
Льдинка в её сердце выросла.
Глеб
На студии он не работал. Сидел, смотрел на пульт, слушал, как Артём накидывает биты.
— Ты сегодня никакой, — сказал Артём, откладывая наушники. — Что с тобой?
— Ничего, — Глеб затянулся айкосом.
— Ты врёшь, — Артём сел напротив. — Глеб, ты последнее время как зомби. Алена переживает. Она мне написала.
Глеб поднял глаза. В них — боль. Короткая, как вспышка.
— Не лезь, — сказал он тихо.
— Я не лезу. Я друг. Ты можешь мне сказать.
Глеб молчал долго. Потом сказал — тихо, почти шёпотом:
— Я ей изменил.
Артём замер. Выдохнул. Откинулся на спинку стула.
— Блядь, Глеб.
— Знаю.
— Ты её любишь?
— Знаю.
— Она узнает?
— Не узнает, — Глеб сжал айкос так, что тот хрустнул. — Я ей не скажу. Никогда.
— И будешь жить с этим? — Артём смотрел на него, голубые глаза стали почти чёрными. — Будешь врать ей каждый день?
— Буду, — Глеб встал, подошёл к окну. За стеклом — серая Москва, тучи. — Потому что без неё я сдохну. А с этой ношей — может, и проживу.
Артём не ответил. Потому что нечего было сказать.
Дома
Глеб вернулся вечером. Алена сидела на диване с ноутбуком. Увидела его — и сердце пропустило удар. Не от радости. От того, как он выглядел. Уставший, бледный, с пустыми глазами.
— Ты голодный? — спросила она.
— Нет, — он сел рядом. Не обнял. Просто сел.
— Глеб, — она закрыла ноутбук. — Что происходит? Пожалуйста. Скажи мне.
Он посмотрел на неё. Льдинка в его сердце кольнула. Захотелось всё рассказать. Упасть на колени, разрыдаться, попросить прощения.
Но он не мог.
— Ничего, — сказал он. — Просто устал. Давление, наверное.
Он взял пульт, включил телевизор. Нашёл какой-то фильм. Алена смотрела на его профиль и чувствовала, как между ними растёт стена. Невидимая. Холодная. Стеклянная.
— Я люблю тебя, — сказала она.
— Я тебя тоже, — ответил он, не глядя.
И это была ложь.
Они оба это знали. Но молчали.
Потому что правда разрушила бы их. А ложь хотя бы позволяла быть рядом.
Льдинки в их сердцах росли.