12
После того как они запостили те фото, мир не рухнул. Фанаты разделились на два лагеря: одни писали «красава, наконец-то счастлив», другие — «фу, нашёл себе мамочку». Глеб на это забил. Алена тоже. У них была работа.
Тур закончился, но концерты никуда не делись. Глеб давал по три-четыре шоу в неделю — Москва, Питер, Киев, Минск, снова Москва. Алена ездила с ним, потому что так было удобнее. И потому что он не хотел без неё никуда.
Они выработали ритуалы.
За два часа до выхода
Глеб просыпался после дневного сна. Всегда злой, мятый, с красными глазами. Алена уже была на ногах — проверяла площадку, звук, свет, гримерку.
— Кофе, — хрипел Глеб, не открывая глаз.
— На столе, — отвечала Алена из коридора.
Он пил кофе и курил айкос, глядя в одну точку. Она перекидывалась парой фраз со звукачом, смотрела, чтобы печеньки были на месте, пиво — холодное, полотенца — белые.
— Ты идёшь? — Глеб высовывался из гримерки.
— Иду.
Она заходила, садилась напротив, доставала ноутбук. Он смотрел на неё и потихоньку просыпался.
— Ты сегодня красивая, — говорил он.
— Я всегда красивая, — отвечала она, не поднимая глаз.
— Правда. Глаза у тебя... зелёные? Или серые?
— Глеб, у тебя концерт через час. Иди настраивайся.
— Я настроен. На тебя.
Она поднимала глаза, и в них была усталость и тепло одновременно.
— Споешь мне потом. В автобусе.
— Спою, — улыбался он.
За час до выхода
Глеб начинал раскачиваться. Ходил по гримерке, что-то напевал, бил кулаком по стене, разминал шею, кисти, плечи. Алена сидела в углу, проверяла списки, переписывалась с площадками, иногда поднимала голову и смотрела.
— Ты пялишься, — говорил он.
— Я контролирую, — отвечала она.
— Контролируй дальше. Мне нравится.
Он подходил к ней, наклонялся, целовал в макушку и возвращался к стене. Алена не отвлекалась. Но внутри у неё разливалось тепло.
За десять минут до выхода
Глеб вставал у двери. Смотрел в одну точку. Лицо становилось спокойным, почти безжизненным. Он уходил в себя.
Алена вставала рядом. Не трогала. Не говорила. Просто стояла плечом к плечу.
— Алена, — говорил он тихо.
— М?
— Спасибо.
— Не за что.
Он выдыхал и выходил на сцену.
Концерт
Алена стояла за кулисами. Не за пультом, не в толпе — именно за кулисами, в тени, откуда видно всё, но не видно её. Она следила за каждым его движением. За тем, как он бегает по сцене, как матерится в микрофон, как пьёт воду и вытирает лицо полотенцем.
Иногда Глеб смотрел в её сторону. На секунду. На полсекунды. И улыбался — только ей, только так, как никто другой не видел.
Алена не улыбалась в ответ. Она работала.
Но каждый раз, когда он смотрел, сердце делало кувырок.
После концерта
Глеб выходил с красными глазами, мокрым лицом и пустым взглядом. Алена ждала его у двери с бутылкой воды.
— Ну как? — спрашивала она.
— Норм, — отвечал он.
— Идём.
Она вела его в гримерку, садила на диван, давала воду, полотенце, включала телефон, ставила его любимые треки. Он сидел, дышал, приходил в себя.
Минут через десять он открывал глаза.
— Алена.
— Я здесь.
— Обними меня.
Она обнимала. Просто, без слов. Он утыкался носом ей в плечо (даже сидя, она была ниже) и молчал. Иногда — минуту. Иногда — пять.
Потом он вставал, улыбался своей наглой улыбкой и говорил:
— Погнали дальше. Где там наш автобус?
Автобус
Ночные переезды. Глеб сидел в наушниках, что-то слушал новое, иногда кидал ей фразы: «зацени тут бит» или «это хуйня, не вздумай включать». Алена работала — писала отчёты, договаривалась о следующих площадках, разруливала конфликты.
Около трёх ночи она закрывала ноутбук, подходила к нему, садилась рядом.
— Спать, — говорила она.
— Не хочу, — врал он.
— В спальню. Быстро.
Он шёл. Она за ним. Ложились, обнявшись, и засыпали под гул мотора и голос диктора GPS: «Через двести метров поверните налево».
Утро следующего дня
Новый город. Новая площадка. Новый клубный директор, который может оказаться козлом. Алена выходила первой, в своём пальто, с сумкой Longchamp и холодным лицом.
— Доброе утро, — говорила она директору. — У нас райдер, контракт и мало времени. Поехали.
Глеб выходил через десять минут, злой, с айкосом в зубах, и смотрел, как Алена разбирается с этими мужиками. Она не кричала. Не повышала голос. Просто говорила факты, давила аргументами и не оставляла им выбора.
— Твоя женщина — монстр, — сказал как-то один директор Глебу после того, как Алена вышла.
— Знаю, — ответил Глеб. — И это пиздец как заводит.
Свободные вечера
Их было мало. Но когда они случались, Глеб заказывал суши (потому что Алена их обожала), включал какой-нибудь ужастик и укладывал её головой к себе на колени.
— Ты сегодня много ходила, — говорил он, массируя её шею.
— У меня работа такая, — отвечала она, закрывая глаза.
— У меня к тебе работа.
— Какая?
— Сидеть, есть суши и не ныть.
Она открывала один глаз.
— Ты наглый.
— Ты первая это заметила.
Она улыбалась и проваливалась в сон под звуки того, как маньяк режет очередную жертву.
Когда всё идёт не по плану
Площадка в Саратове оказалась отстоем. Звук — никакой, охрана — пьяная, гримерка — бывшая кладовка с запахом крыс. Алена приехала за три часа и сразу поняла — это пиздец.
Директор сказал: «Или так, или никак».
Алена сказала: «Тогда никак».
И начала собирать вещи.
Глеб приехал через час и застал её за этим занятием — она упаковывала ноутбук, закидывала сумку на плечо, лицо — спокойное, но в глазах лёд.
— Уезжаем, — сказала она.
— Чего? — Глеб застыл в дверях. — Концерт через два часа.
— Концерта не будет. Площадка — говно. Звук — говно. Директор — мудак. Я не дам тебе выходить на такое.
Он посмотрел на неё. На её сжатые губы, на побледневшие костяшки пальцев, сжимающие ремень сумки.
— Алена, — сказал он тихо. — Мы подведём людей. Они купили билеты.
— Люди поймут, — она прошла мимо него к выходу. — Я верну деньги. Все до копейки. Но ты не будешь петь под это говно.
Она уже почти вышла, когда Глеб схватил её за локоть.
— Алена. Посмотри на меня.
Она повернулась. В глазах — не лёд. Боль. Потому что она знала, сколько он вкладывает в каждый концерт. И какого ему — подвести фанатов.
— Я не дам тебе сломать голос, — сказала она уже тише. — Или сломать себя. На этой площадке нельзя выступать, Глеб. Я тебя прошу.
Он молчал. Смотрел в её глаза. Видел, как она борется с собой — между работой и ним, между «надо» и «хочу».
— Ладно, — сказал он. — Уезжаем. Но ты сама будешь объяснять фанатам.
Она кивнула, выдохнула и вышла.
Потом она написала пост. Честный, без вранья: «Площадка не прошла проверку, звук — ужасный, артист не может выступать в таких условиях. Деньги вернём. Извините».
Комментарии были разные. Кто-то поддерживал, кто-то крыл. Глеб не читал. Он сидел в автобусе, смотрел, как она стучит по клавиатуре, и думал: «С такой женщиной я горы сверну. А проблемы пофиг».
Она подняла глаза, поймала его взгляд.
— Чего смотришь?
— На тебя.
— Ничего умнее не придумал?
— Не придумал, — он улыбнулся. — Ты моя умная. Мне можно быть тупым.
Она не ответила. Только уголок губ дрогнул. И она вернулась к работе.
Рутина
Это была их жизнь. Концерты, переезды, конфликты, победы, суши на полу в гримерках, поцелуи в темноте автобуса, споры о том, чья очередь за пивом.
Ничего голливудского. Никакой романтики с закатами и цветами. Просто два человека, которые делают одно дело и не могут друг без друга.
И Алена, которая когда-то была только организатором, теперь была организатором, девушкой, подругой, самым строгим критиком и самой мягкой подушкой.
А Глеб, который когда-то был холодным Сименсом, теперь был просто Глебом. Иногда — глупым, иногда — невыносимым, иногда — нежным до боли.
Их рутина была счастьем.
Они оба это знали.
Просто никогда не говорили вслух.