Глава 10
Фадиме закрыла глаза. Слёзы всё ещё текли — тихо, беззвучно. Но теперь в них было облегчение.
Потому что она наконец-то сказала это вслух.
Потому что он ответил.
Потому что это было реально.
Они лежали так долго — обнявшись, молча. Дыхание Исо стало ровнее, глубже — он снова уснул. Но Фадиме не могла. Она слушала стук его сердца, чувствовала тепло его кожи, вдыхала его запах — лимон, море, немного дыма от камина. И внутри разливалось что-то новое — не страх, не боль, а... покой. Тёплый, осторожный, но настоящий.
Она не знала, сколько прошло времени. Может, час. Может, два. Солнце уже поднялось выше — лучи стали ярче, золотистее, пробивались сквозь шторы и ложились полосами на простыню, на лицо Исо, на её руку, лежащую на его груди.
И вдруг — её желудок издал громкий, жалобный бурк. Долгий. Предательский. Как будто напоминая: «Ты не ела уже неделю, Фадиме. Вставай.»
Исо вздрогнул. Открыл глаза — медленно, сонно. Посмотрел на неё — сначала растерянно, потом его губы дрогнули. Он рассмеялся — тихо, хрипло, но так тепло, что у Фадиме внутри всё перевернулось.
– Ого... – прошептал он, кидая взгляд на её живот. – Это что, землетрясение? Или моя жена наконец-то признаёт, что голодна?
Фадиме почувствовала, как щёки вспыхнули. Она попыталась отвернуться — шутливо, но слабо.
– Исо, пусти... – сказала она, стараясь скрыть смущение. – Это не смешно.
Он только крепче обнял её, опуская голову и прижимаясь щекой к её животу, и снова рассмеялся — теперь уже громче, но ласково.
– Не смешно? – переспросил он, поднимая голову и глядя на неё с озорной улыбкой. – А по-моему, очень смешно. Моя жена, которая может одной левой уложить троих мужчин, сейчас бурчит животом, как голодный котёнок.
Он приподнялся на локте — медленно, чтобы не потревожить её. Посмотрел на неё сверху вниз — глаза блестели, в них была смесь нежности и лёгкой насмешки.
– Я плохой муж, совсем плохой, – сказал он шутливо, но в голосе сквозила настоящая вина. – Не слежу за тем, что жена голодная с самого утра. А хуже голодной женщины ничего на свете нет. Пойдём, накормлю тебя, пока ты меня не съела.
Фадиме рассмеялась — коротко, искренне. Но внутри всё сжалось. «Как я буду есть в этом доме? — подумала она. – За одним столом с Шерифом? С Зарифе? Это... предательство. Но Исо... он старается. Для меня.» Она почувствовала лёгкую тошноту — от голода, от нервов, от всего. Но кивнула.
Исо наклонился и оставил поцелуй на её щеке — тёплый, долгий. Потом ещё один — в висок. Его губы коснулись кожи — нежно, почти благоговейно.
– Иди умойся, – сказал он тихо. – А то вся заплаканная. Скажут ещё, что я тебя обидел. А я... я пока спущусь, посмотрю, что на кухне.
Он встал. Поцеловал её в лоб — последний раз, медленно. И вышел, оставив дверь приоткрытой.
Фадиме осталась одна.
Она посидела ещё немного — чувствуя, как тепло от его объятий медленно уходит. Потом встала — медленно, держась за спинку кровати. Ноги дрожали. Голова слегка кружилась. Она пошла в ванную — босиком, по холодному полу.
Ванная была большой, светлой. Плитка приятно леденила ступни. Зеркало над раковиной отражало её лицо — бледное, осунувшееся, с тёмными кругами под глазами. Она включила воду — холодную, чтобы освежить лицо. Но вдруг — всё закружилось. Сердце забилось быстрее. Дыхание стало прерывистым. Руки задрожали. «Что со мной? — подумала она. – Это... от голода? Или от всего? От того, что он сказал вчера? От того, что я сказала? От того, что это реально?» Переизбыток чувств нахлынул — воспоминания о родителях, о брате, о войне, о том, что она здесь, в этом доме, и что Исо любит её. Паника сжала грудь — как тиски. Она опёрлась о раковину, стараясь дышать глубоко. «Дыши. Дыши. Это пройдёт.» Голова закружилась сильнее — от голода, от слабости. Ноги подкосились. Она села на пол — медленно, чтобы не упасть. Слёзы потекли — тихо. «Я не могу так больше. Но... я должна. Для него. Для нас.» Она посидела так несколько минут — дыша глубоко, успокаивая сердце. Потом встала — медленно, держась за стену. Умылась — с дрожью в руках. Одевалась тоже медленно — руки тряслись, пуговицы не слушались.
Как раз к тому времени в комнату вернулся Исо и уже хотел было постучать в дверь.
Он сразу заметил, что Фадиме изменилась на лице — стала ещё бледнее, и мелкая дрожь в руках не обошла его внимание.
– Что с тобой? – обеспокоено спросил он, беря её руки в свои и немного обнимая. – Фадиме, давай я помогу.
– Исо, всё в порядке, – осипшим голосом ответила она. – Я просто... поскользнулась и ударилась. Всё хорошо.
– Сделаем вид, что я тебе поверил, полумафия, – серьёзно сказал он, медленно просканировав её с ног до головы. – Пойдём. Накормим тебя.
Они медленно спустились на первый этаж. Исо держал её за руку — крепко, поддерживая. Каждый шаг был осторожным — лестница была длинной, крутой, с деревянными ступеньками, которые поскрипывали под ногами. Фадиме чувствовала, как мир слегка качается — темнеет в глазах, особенно на поворотах. Когда они спустились, услышали, как Зарифе говорила Ширин, что Шериф уехал ни свет ни заря.
Весь путь у Фадиме начало темнеть в глазах, особенно когда они спускались по лестнице, и когда вошли в гостиную от запаха блюд у девушки закружилась голова, и она пошатнулась.
Исо почувствовал это мгновенно. Его сердце сжалось от испуга. Он только крепче прижал к себе жену и крикнул: «Фадиме!» Девушка упала в обморок — тело обмякло в его руках. Он подхватил её — быстро, но осторожно, как будто она была хрупкой фарфоровой куклой. Сердце колотилось — страх накрыл волной. «Нет, только не она. Не сейчас. Что я сделал не так?»
Зарифе и Ширин, увидев эту картину, быстро приказали ему нести её к диванам, отправив Мухсине за одеколоном.
Спустя время Фадиме пришла в себя — от запаха трав и спирта, которые стояли прямо перед носом. Отдалённо она услышала резкие слова Зарифе о том, что она ничего не ест, и вот результат.
Девушка лежала на диване, всё ещё чувствуя, как мир вокруг медленно возвращается в фокус. Запах нашатыря и травяного отвара всё ещё витал у носа, но уже не резал, а мягко обволакивал. Компресс на лбу был тёплым — кто-то (скорее всего Ширин) смочил ткань в горячей воде с ромашкой. Пальцы Исо продолжали гладить её ладони — медленно, ритмично, как будто он пытался передать ей свой пульс, своё спокойствие. Его большой палец то и дело касался её запястья, проверяя биение сердца. Он не отводил глаз — смотрел с такой тревогой и нежностью, что Фадиме вдруг стало стыдно за свою слабость.
Зарифе стояла в двух шагах, скрестив руки на груди, но уже не ходила кругами. Её поза была напряжённой, но в глазах — не привычная сталь, а что-то другое: смесь облегчения и усталого беспокойства. Ширин сидела рядом с Фадиме на краю дивана, одной рукой придерживая её плечо, другой — поправляя подушку за спиной.
– Фадиме моя... – снова тихо повторила Ширин, голос дрожал от волнения. – Девочка, ты нас очень напугала. Мы думали... – она не договорила, только сжала губы и покачала головой.
– Я в порядке, – прошептала Фадиме, пытаясь улыбнуться. Голос вышел слабым, надтреснутым. Она почувствовала, как Исо сжал её пальцы чуть сильнее — не больно, а так, чтобы напомнить: «Я здесь».
– Да-да, мы уже увидели, в каком ты «в порядке», невестка, – Зарифе наконец заговорила, но тон был уже не резким, а скорее ворчливым, почти материнским. Она махнула рукой в сторону Фадиме, но движение вышло не сердитым, а каким-то беспомощным. – Мухсине, подогрей бульон. Фадиме сейчас нельзя слишком плотную пищу. И принеси ещё воды с лимоном. Быстро.
Мухсине кивнула и исчезла за дверью. Зарифе подошла ближе, опустилась на корточки перед диваном — неожиданно ловко для женщины её возраста — и взяла Фадиме за подбородок, заставляя посмотреть на себя.
– Ну и чего ты добилась тем, что не ела? – голос стал тише, почти интимным. – Только себе вред нанесла. И моего сына перепугала до смерти. Посмотри на него — он же белый как полотно.
Фадиме перевела взгляд на Исо. Он действительно был бледен — губы сжаты в тонкую линию, глаза блестят от сдерживаемого страха. Она почувствовала укол вины — острый, болезненный.
– Мама... – начал Исо устало, но Фадиме сжала его руку, прося не начинать ссору. Она вдруг поняла: Зарифе Фуртуна никогда не изменится. Она была, есть и будет громкой, сварливой женщиной, но через её крики всегда можно уловить беспокойство. По-другому она просто не умеет проявлять внимание. И Фадиме её... понимала.
– Всё, всё, – Зарифе подняла руки, сдаваясь. – Я молчу. Только поешь хоть бульон, девочка. А то я сама тебя буду кормить, как младенца.
Исо невольно улыбнулся — уголком губ. Фадиме тоже попыталась улыбнуться, но получилось слабо.
Мухсине вернулась с подносом. На нём стояла глубокая белая чашка с дымящимся бульоном — прозрачным, золотистым, с тонкими зелёными нитями укропа и несколькими кружочками лимона. Рядом — маленькая ложка с длинной ручкой и стакан воды с лимоном.
Исо забрал поднос из рук Мухсине и попросил Фадиме сесть ровнее. Она приподнялась — медленно, чувствуя, как тело всё ещё дрожит от слабости. Зарифе, тихо вздыхая, подложила ей под спину ещё две подушки — аккуратно, почти нежно.
Фадиме была шокирована таким поведением. Она неуверенно взглянула на Исо — тот уже держал ложку с бульоном. Потом перевела взгляд на Зарифе. Та только помотала головой, как бы спрашивая: «Что? Разве не понятно?»
Опустив взгляд обратно на мужа, Фадиме потянулась за ложкой — но Исо оттянул руку к себе и начал набирать бульон сам.
– Исо, ну не на столько же... – протянула девушка, взмахивая руками. – Я и сама могу поесть.
– Увидели мы, как ты ешь сама, – хором воскликнули Исо и Зарифе, а потом переглянулись и... Фадиме могла поклясться, что на их лицах в этот момент были одинаковые улыбки — чуть виноватые, чуть тёплые, почти одинаковые.
– Так что теперь будешь так есть, как маленькая, – ответил Исо и, набрав бульон, медленно начал двигать руку в сторону жены. – Тебе песенку спеть, чтобы ротик открыла, или сама?
– Аллах, дай мне терпения... – закатывая глаза, сказала Фадиме, но под строгий взгляд всех троих Фуртуна открыла рот.
– Вот умничка, – засмеялся Исо, хотя внутри за этот неполный час он успел пережить все этапы волнения и страха за жену. «Как я мог не заметить? — думал он, поднося ложку к её губам. – Она бледная уже неделю, движения замедленные, а я думал — нервы, привыкает к дому. А она голодает. Из-за меня? Из-за этого проклятого дома? Я должен был заставить её есть. Я должен был увидеть. Если бы она не очнулась... если бы она... Нет. Не думать об этом. Она здесь. Она дышит. Я больше никогда не отпущу её руку. Никогда не позволю ей голодать. Никогда не позволю ей страдать одной. Она моя. Моя жизнь. Моя жена. Я не прощу себе, если потеряю её из-за собственной слепоты.»
Он кормил её медленно, осторожно — дул на каждую ложку, чтобы бульон не обжёг губы. Фадиме ела — маленькими глотками, чувствуя, как тепло медленно разливается по телу, возвращая силы. Зарифе сидела напротив и молчала — только иногда кивала, когда Фадиме делала очередной глоток. Ширин тихо молилась — «прости Господи» повторялось как мантру.
Когда чашка опустела, Исо поставил её на стол и взял стакан с водой. Поднёс к губам Фадиме.
– Ещё немного, – сказал он мягко. – Чтобы цвет вернулся.
Фадиме послушно сделала несколько глотков. Вода была прохладной, с лёгкой кислинкой лимона. Она почувствовала, как мир перестаёт кружиться.
– Спасибо... – прошептала она, глядя на Исо.
Он только покачал головой.
– Не благодари. Просто... больше никогда так не делай. Хорошо?
Она кивнула — слабо, но искренне.
Потом они ещё немного посидели в гостиной — все вчетвером. Выпили чай ,Ширин специально заварила свой фирменный горный — с чабрецом, душицей и мёдом.Говорили о местах с лучшими травами — о склонах над Трабзоном, где собирают дикий чабрец, о долинах, где растёт мята, о том, как правильно сушить листья, чтобы сохранить аромат. Зарифе и Исо обсуждали новые поставки чая — какие сорта сейчас в моде в Стамбуле, какие плантации стоит расширить. Фадиме слушала молча, чувствуя, как силы медленно возвращаются.
Дверь открылась — тихо, почти осторожно. Шаги. Шёпот. И в гостиную вошли Эсме и Элени — держась за руки.
Время будто остановилось.
Ширин замерла с чашкой в руках — чай чуть не пролился. Зарифе резко выпрямилась, её глаза расширились. Исо инстинктивно придвинулся ближе к Фадиме — как будто хотел защитить её от того, что сейчас произойдёт. Фадиме почувствовала, как кровь отливает от лица. Её сердце заколотилось — так сильно, что казалось, оно сейчас вырвется из груди.
Эсме остановилась посреди комнаты. Её глаза были красными, но светились каким-то новым, освобождённым светом. Двадцатилетний груз, который она носила на душе, наконец-то спал — это было видно по тому, как расправились её плечи, как высоко она подняла голову. Элени стояла рядом — маленькая, хрупкая, но с прямой спиной. Слёзы блестели на её ресницах, но она не прятала лицо.
Никто не говорил. Тишина была такой плотной, что казалось, её можно потрогать.
Зарифе первой нарушила молчание — голос был хриплым, почти чужим.
– Садитесь, – сказала она тихо. – Садитесь... обе.
Эсме кивнула — медленно, как будто боялась спугнуть момент. Они с Элени сели на диван напротив. Эсме всё ещё держала дочь за руку — крепко, как будто боялась, что та исчезнет.
Ширин поставила чашку на стол — руки дрожали. Она посмотрела на Эсме — долго, молча. Потом перевела взгляд на Элени. Её губы задрожали.
– Ты... сказала ей? – наконец спросила она шёпотом.
Эсме кивнула.
– Всё. Всё, что было. И... она простила меня.
Элени подняла глаза — они были полны слёз, но в них светилась надежда.
– Я не знала... – начала она тихо. – Я не знала, что Адиль... мой отец. Я думала... я думала, я просто... никто.
Зарифе сглотнула. Её руки лежали на коленях — пальцы сжимались и разжимались.
– И что теперь? – спросила она, голос был низким, почти угрожающим. – Что ты собираешься делать?
Элени покачала головой.
– Ничего. Я ничего не скажу Адилю. Не сейчас. Может быть... никогда. Но я хочу, чтобы он не начинал войну снова. Я... я хочу, чтобы он был спокоен.
Эсме сжала руку дочери сильнее.
– Я рассказала ей всё, – повторила она. – И она... она сказала, что понимает. Что не винит меня. Но... она хочет защитить Адиля. От него самого.
Фадиме слушала — молча. Её сердце билось так сильно, что казалось, все слышат. Она смотрела на Элени — на её лицо, такое похожее на лицо Адиля в молодости. На её глаза — те же, что у брата, когда он был счастлив. На её руки — маленькие, но сильные. Она видела, как Эсме смотрит на дочь — с такой любовью, с такой болью, с такой тоской, что у Фадиме перехватило дыхание.
Ширин вдруг всхлипнула — тихо, почти беззвучно.
– Я боялась этого дня... – прошептала она. – Боялась, что правда убьёт нас всех. Но... она жива. Она здесь. И она... она не ненавидит нас.
Эсме посмотрела на Ширин — долго, с благодарностью.
– Я никогда не ненавидела вас, – сказала она тихо. – Я ненавидела себя. За то, что позволила этому случиться.
Зарифе отвернулась — резко, как будто не хотела, чтобы кто-то увидел её глаза.
– Двадцать лет... – прошептала она. – Двадцать лет лжи. И вот... конец.
Элени вдруг встала. Подошла к Фадиме — медленно, осторожно. Опустилась на колени перед диваном.
– Фадиме... – начала она, голос дрожал. – Ты была права. С самого начала. Ты сказала мне тогда, на той встрече... что я найду семью. Что я не одна. И... я нашла. Я... я твоя племянница. И я рада этому. Я рада, что ты моя тётя.
Фадиме почувствовала, как горло сжимается. Она посмотрела на Элени — на её лицо, такое молодое, такое открытое. И вдруг поняла: это не конец. Это начало. Начало чего-то нового.
Она протянула руку — медленно. Коснулась щеки Элени.
– Я рада за тебя, – прошептала она. – Правда рада.Ты еще тогда так удивленно спросила ,разве может быть такая маленькая тетя?
Элени улыбнулась — сквозь слёзы.
– Спасибо... маленькая тётя.
Это слово — «тётя» — ударило Фадиме в самое сердце. Она почувствовала, как слёзы текут по щекам — тихо, без всхлипов. Она обняла Элени — крепко, как будто боялась, что та исчезнет.
Эсме подошла ближе. Положила руку на плечо дочери, другую — на плечо Фадиме.
– Мы... мы семья, – сказала она тихо. – Несмотря на всё. Мы семья.
Зарифе смотрела на них — долго, молча. Потом отвернулась к окну. Её плечи дрожали — но она не плакала. Только сжала кулаки.
Ширин встала. Подошла к Эсме. Обняла её — медленно, осторожно.
– Прости меня, – прошептала она. – За всё.
Эсме покачала головой.
Они стояли так — обнявшись, плача тихо, без слов.
Фадиме смотрела на них — и чувствовала, как внутри что-то ломается. Не больно. А... освобождающе. Она вдруг поняла: война закончилась. Не только снаружи. Но и внутри.
Она встала — медленно. Подошла к Элени. Обняла её снова.
– Ты моя племянница, – сказала она тихо. – И я всегда буду рядом. Если захочешь.
Элени кивнула — молча, прижимаясь к ней.
Эсме улыбнулась — мягко, почти робко — и провела рукой по волосам дочери. Потом по щекам — утирая слёзы. Наклонилась и оставила лёгкий поцелуй на виске Элени. Это движение было таким простым, таким материнским, что у Фадиме перехватило дыхание.
Она улыбнулась — искренне, но на душе стало тоскливо.
Она была рада — по-настоящему рада, что ребёнок её брата жив. Что Элени нашла семью, которая принимает её такой, какая она есть, не считает «проектом» или «тайной». Она была даже рада за Эсме — хотя ненавидеть её было легко, когда не знаешь правды. Но теперь правда была открыта, и Фадиме видела, как тяжело дышит эта женщина — двадцать лет лжи, двадцать лет разлуки, двадцать лет страха. Ни одной женщине Фадиме не пожелала бы пережить такое.
Она вспомнила Адиля — как он переживал за Элени, как готов был сжечь весь Черноморский край из-за одной её слезинки, даже не зная, что она его дочь. Как он сидел ночами у её кровати, когда она приходила в себя после похищения Бехчетом. Как он плакал, когда думал, что потерял её навсегда.
А теперь правда открыта.
И Адиль узнает.
И это будет удар — новый, страшный, который может сломать его окончательно.
Но глядя на то, как мать и дочь обнимаются — как Эсме неосознанно перебирает волосы Элени, как та прижимается к ней, как будто возвращается в детство, которого у неё никогда не было, — Фадиме почувствовала, как старая рана раскрывается снова. Кровоточит. Жжёт.
Девушка почувствовала, как горло сжимается. Она больше не слышала разговора — голоса стали далёкими, как из-под воды. Она тихо встала — ноги дрожали, но она заставила себя идти. Вышла на террасу.
Слёзы боли и обиды застилали глаза. Она медленно осела на лавочку, устеленную мягкими подушками. Заплакала — беззвучно, судорожно. Руки до белизны на костяшках сжали края лавки. Зубы вонзились в нижнюю губу, пытаясь сдержать крик. Она раскачивалась, как сломанная кукла, смотря сквозь слёзы на бушующее море. Душевная боль переполняла тело — такая тяжёлая, что казалось, она сейчас разорвёт грудь. Она не чувствовала холода, хотя ветер был пронизывающим. Не чувствовала времени. Не знала, сколько так просидела.
Только почувствовала, как на плечи опустился плед. Вздрогнула, быстро начала утирать слёзы.
– Не утруждай себя, невестка, – услышала голос Зарифе. Но не такой, как всегда — скрипучий и звонкий. Сейчас он звучал необычно мягко, и в какой-то степени устало. – В этом нет ничего постыдного. Потеря близких — это всегда открытая рана.
Фадиме взглянула на женщину, которая медленно прошла в беседку и села рядом, сложив руки в замок и переведя взгляд на море.
– Ты ведь знаешь, я похоронила сына, своего Фатиха, когда он был маленьким, – спустя несколько минут заговорила Зарифе, перебирая пальцы, от чего браслеты на её руках тихо звенели. – Своего первенца. Ему было три года, и он был так похож на меня. Чёрные волосы, карие глаза. Ничего от своего отца не взял.
На этих словах женщина улыбнулась — но в глазах Фадиме увидела грусть и тоску. Такую глубокую, что стало больно смотреть.
– Мне очень жаль вашего сына, – шепнула Фадиме.
– Хоронить своих родных — это самое худшее, что может быть в этой жизни.Но самое трудное хоронить своего ребенка– кивнув головой, также тихо ответила Зарифе и взглянула на девушку. – Я, пережив такое, заставила пройти это и Эсме. Но её дочь жива и вернулась к ней, а мой мальчик мёртв. И я считаю, что это моё наказание. За то, что сделала. За то, что позволила ненависти взять верх.Моей самой заветной мечтой было увидеть всех своих детей вместе ,увидеть как они растут ,какими мужчинами станут .Иногда ,я схожу с ума и мне кажется ,что вот Фатих войдёт со своими братьями в дом, они будут над чем-то смеяться, а потом обнимут меня. Мечта — которая никогда не сбудется. Как и у тебя — мечта снова услышать голос отца и почувствовать тепло материнских рук.
Фадиме отвернулась, опустив голову. Слёзы снова потекли — тихо, без всхлипов.
Спустя время она почувствовала руку женщины на своём плече — осторожную, почти робкую.
– Ты моя невестка, и мои слова твоему брату о том, что ты теперь мне как дочь, не были ложью, – спустя несколько минут сказала Зарифе. – Ты теперь Фадиме Фуртуна. И моя обязанность — заботиться о тебе как о дочери. Моей целью никогда не было навредить тебе.Ты никогда не была врагом, девочка.
– Зарифе Фуртуна... ты забрала мои воспоминания о матери, ты знаешь? – шепнула Фадиме, качая головой. – Ты тогда так величественно смотрела, держа в руках мою косичку, ещё сказала: «Ты так кричишь из-за какой-то косы?». Но это были мои воспоминания о маме. Брат, в детстве, когда заплетал косички, всегда говорил, что мои волосы как у мамы.
Зарифе закрыла глаза и немного скривилась — как будто вспоминая тот день. Тот миг, когда совершила это.
– Те бусинки были олицетворением моей семьи. Папа, мама, брат и я — чтобы вместе.
– Когда я говорила, что сожалею, я не лгала, Фадиме, – спустя несколько минут ответила Зарифе. – Я не хотела забирать твои воспоминания и причинять боль. Если бы я только знала об этом... Ещё и сына попросила об этом, зная о его чувствах к тебе.
Обе снова уставились на море. Рука Зарифе, лежавшая на плече Фадиме, медленно опустилась на ладонь девушки. Аккуратно сжимая её.
– Но я сожалею, – продолжила Зарифе, голос стал ещё тише. – Я не смогу изменить прошлое. Но будущее мы строим сами. И я не хочу терять ещё одного сына. Я не хочу терять Исо. И, зная о его любви к тебе... я прошу начать наш путь заново. Не как враги. Как союзники. Для начала.
– Для начала? – спросила Фадиме, взглянув на женщину.
– Ну, ты ведь полюбила моего вредного сына, – воскликнула Зарифе и впервые за всё время улыбнулась — искренне, почти по-матерински. – Он хоть на меня не похож, но что-то всё равно взял. Так что... не попробуем ,не узнаем.Кто изначально любит свекровь? Правильно — никто.
– Верно, никто, – слабо улыбнулась Фадиме.
– А потом могут стать подругами. Я тебя уверяю — я знаю таких, – Зарифе взмахнула рукой и помахала указательным пальцем — точно так же, как это делал Исо. Фадиме невольно улыбнулась шире, уловив сходство. – Мы с тобой такие дела свершим, я уверяю тебя. Фуртуне стоит бояться.
– Напишем историю, – поддержала её Фадиме.
– Но чтобы написать историю, нужно быть сильными, – серьёзно сказала Зарифе и взглянула на девушку. – И некоторым начать есть. Знаю, что тебе тяжело. Но так ты долго не протянешь. Ты ведь из Кочари,стала еще и Фуртуна .Моей невесткой стала.Такие люди не могут быть слабыми и боятся какого то Шерифа. Так что... бери себя в руки. Хорошо?
Фадиме смотрела на эту женщину — и впервые на её памяти у них случился нормальный, человеческий разговор. Она кивнула — медленно, но искренне.
– Хорошо.
– Вот и славно, – кивнув тоже, сказала Зарифе. И они вновь перевели взгляд на море.
И даже не заметили, как за ними с улыбкой наблюдал Исо — стоя в дверном проёме, с руками в карманах, с глазами, полными тепла и облегчения.