Глава 12
Они лежали в тишине уже так долго, что время будто растворилось. Комната тонула в мягком полумраке — только тонкие серебристые полосы лунного света пробивались сквозь тяжёлые шторы и ложились на пол, на край кровати, на их сплетённые пальцы. Море за окном дышало ровно и глубоко: волны накатывали на скалы с глухим, размеренным гулом, оставляя после себя шипение пены и запах соли, который проникал в комнату через приоткрытую форточку. Этот звук был как дыхание самого мира — спокойное, вечное, почти материнское. Он обволакивал их, заполнял пространство между телами, не давая тишине стать тяжёлой и пустой.
Фадиме лежала на боку, лицом к Исо. Голова её покоилась на его груди, рука — на его талии. Она чувствовала каждое движение: как поднимается и опускается его грудная клетка, как бьётся сердце — чуть быстрее обычного, но всё равно ровно, надёжно. Его пальцы медленно, почти благоговейно гладили её спину — от лопаток вниз, до поясницы, кругами, едва касаясь ткани свитера. Каждый раз, когда ладонь проходила по позвоночнику, по её телу пробегала тёплая, дрожащая волна — не холод, не страх, а что-то нежное, почти болезненно сладкое. Как будто его прикосновение напоминало ей, что она жива. Что она не одна.
Она не спала. Не могла. Мысли кружили медленно, как те самые волны за окном — возвращались, уходили, снова возвращались, оставляя после себя солоноватый привкус воспоминаний.
– Исо... – прошептала она наконец. Голос был таким тихим, что почти растворился в шуме моря. — Это так странно.
—Что странно ,жена моя?,- послышался хриплый голос парня.
—После смерти родителей...Мне снились кошмары ... Почти каждую ночь. Часто я была одна в доме .Ильве строила свою жизнь,училась на биолога ,Гезеп почти не появлялся дома ,он был то со стадом ,то допоздна сидел в офисе .Я просыпалась в слезах, кричала в подушку, чтобы никто не услышал. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди. Я видела отца,его образ — он протягивал ко мне руки, но не мог дотянуться. Мама стояла в стороне и плакала, но я не слышала её голоса. Я не могла нормально спать... пока брат не вышел из тюрьмы. Тогда я засыпала только в его объятиях. Он приходил ко мне поздно ночью, садился на край кровати, брал мою руку в свою и говорил: «Я здесь, маленькая. Никто тебя не тронет. Я не дам». И я верила. Я засыпала под его дыхание, чувствуя, как его тепло прогоняет тьму... Но это было не просто тепло. Это было спасение. Я цеплялась за него, как за последний кусочек мира, который ещё не рухнул.
Исо не ответил сразу. Его пальцы на её спине замерли на секунду — как будто он сам переживал каждое её слово. Потом движение возобновилось — ещё медленнее, ещё бережнее, будто он хотел стереть те кошмары своими прикосновениями. Она почувствовала, как его грудь поднялась тяжелее, как дыхание стало глубже.
– А когда я стала старше... – продолжила она, голос дрогнул, и она на миг замолчала, собираясь с силами. – Адиль перестал приходить. Сказал, что я уже взрослая. Что мне нужно учиться быть сильной одной. Кошмары вернулись. Ещё хуже. Я просыпалась одна в пустой комнате, сердце колотилось, руки тряслись. Я кричала в подушку, чтобы не услышали. Я думала... это никогда не кончится. Что я так и буду жить с этой пустотой внутри. Что никто никогда не сможет прогнать эту тьму. Я чувствовала себя... брошенной. Даже когда вокруг были люди. Даже когда брат был рядом днём. Ночью я оставалась одна с собой. И это было страшнее всего.
Она замолчала. Прижалась лбом к его груди сильнее — так сильно, будто хотела спрятаться внутри него. Его сердце стучало теперь громче. Она чувствовала, как его дыхание стало чуть глубже, чуть тяжелее, как будто он впитывал её боль.
– А после того, как мы поженились... – прошептала она, и голос вдруг стал мягче, почти благоговейным. – Кошмары исчезли. Совсем. Я сплю спокойно. Впервые за столько лет. Потому что ты рядом. Даже когда я не обнимаю тебя — я знаю, что ты есть. Твоё дыхание. Твоё тепло. Твои пальцы на моей спине. И это... это прогоняет всё. Ты прогоняешь всё. Ты стал моей... гаванью. Тихим место ,где никакие волны не страшны.
Исо молчал ещё несколько долгих секунд. Потом тихо рассмеялся — не громко, а мягко, почти нежно. Его грудь дрогнула под её щекой, и она почувствовала, как этот смех прошёл по ней тёплой волной, но в нём была и грусть.
– Значит, ты хочешь остаться со мной в браке только потому, что я отгоняю плохую энергию? – спросил он шутливо, но в голосе сквозила настоящая теплота, почти робость, как будто он сам боялся, что она ответит «да». – Я теперь твой личный амулет от кошмаров, полумафия? Ты меня используешь. Признавайся... хотя бы чуть-чуть.
Фадиме улыбнулась — сквозь слёзы, которые она сама не заметила, как они скатились по щекам. Она легонько толкнула его в бок локтем, но без злости — просто чтобы почувствовать его тело ближе, чтобы убедиться, что он настоящий.
– Идиот, – прошептала она, и в этом слове было столько нежности, что оно прозвучало как ласковое признание. – Ты не амулет. Ты... ты просто мой. Мой. И я не хочу другого. Никогда. Потому что без тебя... я снова останусь той девочкой, которая кричит в подушку. А с тобой... я сплю. Я дышу. Я живу.
Исо повернулся к ней лицом. Его рука легла ей на щёку — большой палец медленно, почти благоговейно стёр слезинку. Он смотрел на неё так, будто видел впервые — глаза были тёмными, но в них плескалось что-то очень хрупкое, почти детское.
– Я рад, – сказал он тихо. – Рад, что кошмары ушли. Но... тогда я тоже признаюсь тебе...я тоже боюсь. Боюсь стать похожим на дядю. Боюсь, что однажды проснусь и пойму: я такой же. Что внутри меня уже есть то же самое холодное, что было в нём.
Фадиме подняла голову. Посмотрела на него — прямо, не отводя глаз. Она чувствовала, как его тело напряглось под её ладонью, как дыхание стало прерывистым.
Исо продолжил — голос был низким, почти шёпотом, но каждое слово падало тяжело, как камень в воду, и в нём была боль, которую он прятал годами:
– До шестнадцати лет я хотел быть таким, как он. Дядя не всегда был плохим человеком. Он поддерживал нас во всём. Даже сквозь решётку. Оруч хотел поехать в Стамбул на лето — пожалуйста, езжай, сынок. Я хотел машину в четырнадцать — завтра она будет стоять под окном, Исмаил. Брат захотел заниматься медициной — ладно, наймём лучших репетиторов, хотя Оруч в этом и не нуждался. Я захотел дроны, запустить их в семейный бизнес — отлично, давай, я помогу тебе. Он был... как отец. Тот, которого у меня не стало в пять лет. Тот, кто слушал. Кто понимал. Кто говорил: «Ты — Фуртуна. Ты справишься. Я горжусь тобой». И я... я верил. Я хотел быть им. Хотел быть сильным, как он. Хотел, чтобы он смотрел на меня и говорил: «Мой мальчик».
Он замолчал. Грудь поднялась и опустилась тяжелее. Фадиме почувствовала, как его пальцы на её спине слегка задрожали, как будто воспоминания жгли его изнутри.
– А потом... что-то преломилось в душе, – продолжил он, и голос надломился. – Я начал видеть. Как он смотрит на Эсме. Как он говорит про Адиля. Как он улыбается, когда рассказывает о прошлом. И я не понимаю... как я не заметил раньше. Как все мы не заметили. Двадцать лет я ходил к нему. Смотрел в глаза. Разговаривал. Он улыбался. Шутил. Спрашивал, как дела у Оруча, у мамы, у меня. И я верил, что он тот же. Что тюрьма его сломала. Или... что он всегда был таким. Просто умел прятаться лучше всех. Я не знаю. И это пугает меня больше всего. Что внутри меня уже есть что-то от него. Что я могу стать таким же. Хладнокровным. Жестоким. Тем, кто убивает и не моргнёт. Тем, кто разрушает жизни и улыбается при этом.
Фадиме слушала — и каждое его слово отзывалось в ней болью. Она подняла руку, коснулась его щеки — медленно, нежно, как будто боялась, что он отстранится. Пальцы её дрожали.
– Ты не станешь, – сказала она тихо, но твёрдо. Каждое слово она произносила медленно, давая ему время почувствовать. – Ты не Шериф. Первое, что сделал бы он, если бы ему приказали кого-то убить — убил бы. Без вопросов. Без сомнений. Без боли в глазах. А ты... ты пошёл к бабушке. Решил проблему по-другому. Ты лежишь здесь, в одной кровати с той, которую должен был отправить в могилу. Ты держишь меня за руку. Ты кормишь меня бульоном, когда я падаю в обморок. Ты боишься меня потерять. Ты плачешь, когда думаешь о нём. Потому что тебе больно .Больно от того ,что человек которого ты поставил на роль отца в своей жизни ,совершает безумные вещи.Но ты — Ты — не он. Никогда не будешь. Потому что в тебе есть сердце. Большое, живое, ранимое сердце. А у него... у него его давно нет. И ты не позволишь ему забрать твоё.
Исо смотрел на неё — долго, молча. Потом медленно кивнул. Прижался лбом к её лбу. Их дыхание смешалось — теплое, прерывистое.
– Спасибо, – прошептал он. – За то, что видишь меня. Настоящего. За то, что не даёшь мне утонуть в этом страхе. За то, что... любишь меня таким, какой я есть.
Они снова замолчали. Море шумело за окном — ровно, успокаивающе. Их руки переплелись крепче. Дыхание выровнялось. Тепло его тела обволакивало её, как одеяло. И в этот момент Фадиме почувствовала: даже если завтра всё рухнет — сегодня она дома. С ним. По-настоящему.
Утро пришло медленно, почти нехотя — мягкий свет пробивался сквозь шторы, золотил край кровати. Фадиме собиралась на встречу с братом — медленно. Она стояла перед зеркалом в их комнате, поправляла волосы, выбирала свитер. Исо лежал на кровати — на боку, подперев голову рукой — и просто наблюдал за ней. Его взгляд был тёплым, но в нём была лёгкая тревога, которую он не скрывал. Он не торопил её. Просто смотрел, как она двигается, как пальцы слегка дрожат, когда она застегивает пуговицу, как она иногда замирает и смотрит на своё отражение — будто ищет в нём ту старую Фадиме.
Они обсудили план — медленно, подробно. Где спрятать пистолет. Как проверить, где может быть тело Баллы. Что сказать Адилю, если он спросит. Исо говорил осторожно, боясь, что одно неверное слово сломает хрупкое равновесие, которое они только начали строить. Каждое его слово было взвешенным, каждое касание — нежным.
– Я отвезу тебя к Кочари, – сказал он тихо. – А потом поеду на встречу с дядей. Нужно... посмотреть, как он отреагирует. Но я вернусь. Быстро. Обещаю.
Фадиме кивнула. Подошла к кровати, наклонилась и поцеловала его в лоб — долго, нежно, как будто вкладывала в этот поцелуй всё, что не смогла сказать ночью.
– Будь осторожен, – прошептала она. – Пожалуйста.
– Буду. Для тебя — всегда.
Он отвёз её к дому брата — молча, держа за руку всю дорогу. Когда она вышла, он поцеловал её в щёку — долго, нежно, задержавшись на секунду дольше обычного.
– Я скоро вернусь, – сказал он. – И мы поговорим. Обо всём. О нас.
Она кивнула. Пошла к дому.
Адиль ждал её на веранде. Обнял — крепко, по-братски, но в этом объятии была усталость и вина, которую он не прятал.
– Ты изменилась, моя маленькая бунтарка– сказал он тихо, отстраняясь и глядя ей в глаза. – В хорошую сторону. Но... я вижу, как тебе тяжело.
Они сели. Разговор пошёл медленно, тяжело — каждый вопрос, каждое слово давалось с трудом.
Фадиме призналась — голос дрожал, она смотрела в пол:
– Я боюсь изменений в себе, брат. Брак с Исо... меняет меня. Я уже не та буйная девчонка Кочари. Я... становлюсь мягче. Спокойнее. Я ловлю себя на том, что улыбаюсь без причины. Что не хочу драться. Что хочу просто... быть рядом с ним. И это пугает. Я не узнаю себя. Я боюсь потерять ту часть, которая была сильной. Ту, которую ты вырастил.
Адиль улыбнулся — грустно, но тепло. Он взял её руку в свою — большую, шершавую, как в детстве — и сжал.
– В том, что ты выросла буйной, есть и моя вина, – сказал он. Голос был низким, полным раскаяния. – Я растил тебя среди мужчин. Растил воина. А ты должна была вырасти нежным цветком. Наши родители так долго хотели дочку... но всё никак не получалось. И когда ты родилась, в день весеннего равноденствия, отец дал клятву, что никогда не позволит тебе брать оружие в руки. Что ты вырастешь их маленькой принцессой Кочари. Но что сделал я... вырастил тебя копией Эсме. И не отрицай — вы две беды на мою голову. Так что то, что происходит с тобой, это нормально. Просто твой муж... раскрывает тебя такой, какая ты есть на самом деле. Так и должно быть в браке. Он не ломает тебя. Он... возвращает тебя себе самой.
– Меня это пугает, – прошептала Фадиме, и голос надломился. – Я боюсь, что потеряю себя.
– Бояться нормально, – ответил Адиль. Он смотрел на неё с такой нежностью, какой она давно не видела. – Особенно бояться довериться человеку. Особенно когда ты всю жизнь не показывала себя. Но, Фадиме... если ты любишь его, дорожишь этим браком — маски придётся снять. И это будет больно. Но это будет правильно.
Она кивнула — медленно, с трудом.
– Дорожу, – сказала она тихо. – Очень дорожу. Больше, чем я думала, что способна.
Потом спросила — почти шёпотом, боясь ответа:
– Что сказали бы наши родители? На мой брак с Исо. То, что наш род будет продолжаться с Фуртунской кровью в жилах.
Адиль вздохнул. Посмотрел на море — долго, будто искал там ответы.
– Сестрёнка... ты же не хочешь сказать мне...
– Нет, нет, – воскликнула она, замахав руками, и в глазах мелькнула паника. – Я не... не беременна.
– Слава Всевышнему, – выдохнул он с облегчением, но потом лицо снова стало серьёзным. – Насчёт родителей... не знаю, бунтарка моя. Думаю, мать была бы не против изначально — она же была из другой деревни, поэтому о нашей вражде с Фуртуна знала только поверхностно. А вот отец... неважно, что бы сказал отец. Прошло уже двадцать лет, и мы выросли без его советов и слов. И будем также жить дальше. Не думай о том, что бы сказали наши предки. Думай о том: «Хорошо ли тебе сейчас? Спокойно? Счастлива ли ты?» А на все эти вековые войны забей. Это уже прошло. И этого мы не изменим. Мы живём своей жизнью. Не их.
– Почему ты так говоришь об отце, брат? – спросила она. Голос был полон боли. – Он бы не принял,да?Он бы вычеркнул меня?
– Фадиме, наш отец готов был вычеркнуть меня за то, что я полюбил Эсме.Он знал о нашем с ней браке,религиозном.Он не принял.Ему было не важно — любим ли мы. Главное, чтобы не Фуртуна. Он бы и тебя вычеркнул. Потому что ты... ты любишь Исо.
— Ты никогда не говорил об этом ,брат.Значит не принял бы.
– Значит, он остался бы без детей и без семьи. Если бы был жив. Но он мёртв. И перестань об этом. Думаешь, если бы я уважал нашего отца — не отомстил бы за его смерть? Отомстил бы. Но я не хотел пятнать себя и свои руки за него. Он жил местью ,жил кровью и стрельбой ,а я выбрал жить. Просто жить.Любить и быть любимым.И ты тоже выбирай. Живи.
– Говоришь — наплюй на всё и живи?
– Именно это и говорю, сестрёнка. Главное — вы любите друг друга, вас принимают семьи. Всё остальное — прошлое. Пусть оно остаётся там.
– Спасибо, брат. Правда. Мне было это нужно. Очень.
Они обнялись — крепко, по-братски. Адиль поцеловал её в макушку — долго, как в детстве.
– Будь счастлива, – сказал он тихо. – Это самое главное. И если когда-нибудь станет страшно — приходи. Я всегда здесь.
Над Черноморским краем мягко светило закатное солнце ,когда Фадиме увидела как Исо подъехал и ждал её у ворот. Она как раз допивала липовый чай с братом сидя на террасе.
Когда она подошла к машине,разорвав прощальные объятия с братом, Исо улыбнулся — мягко, но в глазах была тревога, которую он не скрывал.
– Как прошло? – спросил он.
– Хорошо, – ответила она. – Очень хорошо. Я... я почувствовала себя легче.
Он открыл дверцу машины.
– Тогда поехали. У меня есть для тебя сюрприз.
Она села. Он завёл двигатель. Машина тронулась — медленно, в сторону моря.Исо вёл её одной рукой, второй — крепко, почти отчаянно сжимал ладонь Фадиме. Его пальцы были горячими, чуть влажными от волнения, и она чувствовала, как под кожей пульсирует его сердце — быстро, неровно. За окном проплывали сосны и серебристые оливы, а далеко внизу, внизу, шумело Чёрное море — серо-синее, живое, с белыми гребнями волн, которые разбивались о скалы с глухим, ритмичным гулом.
Фадиме сидела, прижавшись плечом к его плечу, и сжимала в кармане куртки маленький свёрток. Пальцы то и дело касались гладкой поверхности голубого камня, и каждый раз по телу пробегала дрожь — тёплая, почти болезненная. В груди теснило так, будто там собралась вся любовь, весь страх и вся надежда, которые она копила годами.
«Я люблю его, — думала она, и эти слова обжигали изнутри. — Я действительно люблю его. И мне страшно. Потому что если я скажу это вслух — всё станет настоящим. А настоящее можно потерять...»
Она украдкой посмотрела на Исо. Его профиль был напряжённым: челюсть сжата, брови слегка сдвинуты, но губы дрожали в едва заметной, почти робкой улыбке. Он всегда касался её так — осторожно, благоговейно, будто боялся, что она растает под его пальцами.
А Исо в это время был далеко.
Несколько часов назад он сидел напротив дяди в маленьком кабинете на окраине города.
Воздух был тяжёлым, пропитанным запахом старого дерева и сигаретного дыма. Шериф сидел за столом, ссутулившись, плечи опущены, как будто на них лежала вся тяжесть двадцати лет. Лицо его было изрезано глубокими морщинами, глаза — красными от бессонницы. Руки, когда-то сильные и уверенные, теперь слегка дрожали, когда он брал стакан с водой.
– Пришёл, – произнёс Шериф хрипло, почти шёпотом. Голос надломился на последнем слове. – Я думал... ты уже совсем меня боишься.
Исо молчал. Сердце колотилось так сильно, что он слышал его в ушах. Он смотрел на человека, который когда-то заменял ему отца, и видел не монстра, а сломанного мужчину, которого когда-то любил.
Шериф опустил взгляд на свои руки. Пальцы сжались в кулаки, костяшки побелели.
– Я... я устал, Исо, – сказал он вдруг. Голос был низким, дрожащим, как будто каждое слово вырывалось с болью. – Двадцать лет я смотрел, как моя семья живёт без меня. Как Оруч и ты растёте... без меня. Как Эсме... улыбается ему. Каждую ночь я просыпался и думал: «Почему она выбрала его? Почему не меня?» Я потерял всё. Свою жену. Своих племянников. Себя. Я стал злодеем... потому что меня отвергли. Сломали. Сначала отец, потом мать, потом... она. Я хотел быть нужным. Хотел, чтобы меня любили. А вместо этого... я разрушал всё вокруг.
Он замолчал. По его щеке медленно скатилась слеза — первая за все эти годы, которую Исо видел. Шериф не вытер её. Просто продолжал говорить, и голос его становился всё тише, всё больнее:
– Я видел в тебе себя, мой Исо. Маленького, потерянного, которого бросили. Которого не видят .Младших сыновей редко замечают .Я хотел помочь тебе. Хотел, чтобы ты не повторил моих ошибок. Но вместо этого... сломал и тебя тоже. Я сожалею. За всё. За то, что сделал с тобой. С Фадиме. С Эсме. С нашей семьёй.
Шериф поднял глаза — в них была такая боль, что у Исо перехватило дыхание.
— И я знаю что Эсме никогда не полюбит меня .Не будет со мной ...после всего что я натворил...она не смотрела мне в лицо тогда ,и не посмотрит сейчас...
Шериф встал. Медленно, тяжело.
– Тело Баллы... в старом колодце за заброшенной фермой Кочари, у подножия Чёрного холма. Я сам его туда отнёс. Возьми пистолет. Иди. Я уже уезжаю. Далеко. Пусть Эсме будет счастлива с тем, кого она всегда выбирала. А ты... живи. Не становись мной. Твой отец боролся бы до смерти. Но история показала, что бывает, когда месть застилает глаза. Не повторяй этого, сынок.
Подошёл к Исо и положил руку ему на плечо — дрожащую, но тёплую. Это прикосновение было последним.
– Прощай, мой Исо. Скажи Фадиме... что я сожалею. Не за всё. Но за неё — сожалею.
Он повернулся и ушёл. Дверь закрылась тихо, почти беззвучно. Исо остался один. В груди было пусто и одновременно невыносимо тяжело. Он сидел ещё долго, глядя в одну точку, пока слёзы не покатились по его щекам.
Исо резко вернулся в настоящее. Машина уже подъезжала к холму. Он перевёл взгляд на Фадиме. Она сидела, сжимая что-то в кармане куртки, и смотрела куда-то вдаль. Глаза у неё были влажными, губы слегка дрожали.
– Ты в порядке? – спросил он тихо, голос всё ещё хриплый после воспоминаний.
Фадиме кивнула, но не сразу. Её пальцы в кармане сжались сильнее.
– Да... Просто вспомнила кое-что.
Флешбек
Она стояла посреди своей старой комнаты в доме Кочари.
Воздух был тяжёлым от пыли и воспоминаний. Фадиме закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Сердце колотилось так, что она слышала его в ушах. Она опустилась на колени перед нижним ящиком комода. Руки дрожали так сильно, что она едва открыла его.
Перебирая старые вещи — детские рисунки, сломанные браслеты, высохшие цветы, которые когда-то собирала с матерью — она чувствовала, как горло сжимается, а в груди разливается острая, тянущая боль.
Она достала маленькую жестяную коробочку. Открыла дрожащими пальцами.
Там лежали четыре бусины.
Фадиме села прямо на пол и заплакала — тихо, беззвучно. Слёзы капали на пыльный пол, оставляя тёмные пятна. Она перебирала бусины пальцами и пыталась вспомнить лица родителей. Но они были стёрты. Только ощущения остались: тёплые руки мамы в волосах, запах отцовского пальто, голос Адиля, говоривший «я здесь, маленькая».
«Я потеряла вас, – думала она, и боль в груди становилась невыносимой. – Но я не хочу потерять Исо. Я люблю его. Я хочу быть с ним. Хочу просыпаться рядом. Хочу, чтобы наши дети носили в себе и Кочари, и Фуртуна. Я устала бояться. Я хочу жить».
Она достала из потайного отделения в ящике свёрнутую голубую бусину — ту самую, похожую на ту, что подарил Исо в детстве. Прижала её к груди. Слёзы текли уже сильнее.
– Я готова, – прошептала она самой себе. – Я готова завязать нашу историю заново.
Конец флешбека
Они доехали до старого каменного навеса. Исо заглушил мотор. Они вышли и медленно пошли под крышу. Они сели на скамью — плечом к плечу. Море шумело далеко внизу, ветер тихо шелестел листьями плюща.
Фадиме первой нарушила тишину. Голос её был тихим, чуть дрожащим:
– Я приходила сюда, когда было совсем тяжело... После того, как Адиль перестал приходить ко мне по ночам. Когда кошмары возвращались и я не могла дышать от одиночества. Я бежала сюда к воспоминаниям о твоей бабушке. О том тепле которое было здесь.Ширин Фуртуна ... Она никогда не спрашивала, почему я одна. Просто наливала чай и расчёсывала мне волосы. Здесь я хоть на час переставала быть «маленькой сиротой Фадиме». Здесь я была просто Фадиме.
Она замолчала, глядя на горизонт. Потом повернулась к нему:
– А ты? Ты тоже приходил сюда после тех встреч?
Исо кивнул. Его рука медленно легла на её колено — осторожно, почти робко.
– Приходил, – ответил он тихо. – После того, как впервые увидел тебя здесь с бабушкой. Я тогда стоял за оливой и смотрел, как ты ешь фындыклы сарма и улыбаешься её словам. Ты была такой... живой. Несмотря на всё, что с тобой случилось. Я вернулся домой и долго не мог заснуть. А потом начал приходить сюда сам. Сидел на этой же скамье и думал о тебе. О том, как ты смотрела на меня в тот день, когда я подарил тебе бусину. О том, как сильно я ненавидел твою семью... и как сильно мне хотелось просто быть рядом с тобой.
Он замолчал. Голос стал ещё тише, почти шёпотом:
– Именно здесь я впервые понял, что ты меня зацепила.Не тогда, когда мы уже были взрослыми. А гораздо раньше. Когда мне было двенадцать, а тебе десять. Я вспоминал тебя и те встречи ,и на душе было так тепло.Я понимал что хотел бы видеть тебя каждый день ,хотя бы как друга. Через несколько лет я понял что ты мне нравишься. С перепалками на наших редких встречах .В дни когда не было кровной вражды.Я замечал что не упускаю тебя из вида в толпе.Пришел сюда после очередного такого праздника и долго сидел здесь один,думал: «Если бы она не была Кочари... если бы я не был Фуртуна... может, мы могли бы просто сидеть вот так и смотреть на море». А в шестнадцать ...я понял что влюблен.Не знаю как это произошло ,ведь мы не виделись с тобой ,не общались ,мне казалось что это все помешательство.Глупость.Это чувство пугало меня до дрожи. Я прятал его глубоко внутри. Но оно никогда не уходило.Потому что каждый раз видя тебя вживую ,я не мог отвести взгляда.
Фадиме слушала, и слёзы медленно катились по её щекам. Она не вытирала их. Просто смотрела на него — большими, влажными глазами.
– Я тоже... – прошептала она. – Я тоже чувствовала что-то уже тогда. Когда ты протянул мне ту бусину и убежал, красный как рак... у меня внутри что-то шевельнулось. Хотя что может то быть ,когда ты ребенок?Но Я спрятала её и никому не показывала. Даже когда ненавидела тебя больше всего на свете — я всё равно носила её с собой.
Она достала из кармана маленький свёрток. Развернула. На ладони лежала голубая бусина и тонкая красная нить, а рядом — ещё несколько маленьких камушков разного цвета.
– Я потеряла оригинальную бусину, когда пасла коз в горах. Плакала неделю. Заставила Адиля купить мне точно такую же. А сегодня... сегодня я нашла её снова. И решила — я хочу нанизать на эту нить все бусины. И носить как браслет. Чтобы всегда помнить.
Она подняла первый камушек дрожащими пальцами.
– Это для мамы. Фиолетовый, как цветок лаванды, который она так любила.
Это жёлтый — для отца. Потому что единственное, что я помню — это его любовь к закатам и как мы пили чай на террасе.И хоть я узнала что он бы не принял наш брак ,он все еще мой отец и это мы должны уважать.
Зелёный — для брата. Рядом с ним я всегда чувствовала покой, особенно когда мы ходили на вершины гор летом.
Красная — для меня. Возможно, из-за моей любви к красному цвету... или к розам.
А синяя... синяя — для тебя, Исо.
Она посмотрела ему прямо в глаза — открыто, без защиты.
– Потому что ты — это море. Спокойное. Бушующее. С приливами и отливами. Ты — жизнь, Исо. Моя жизнь.
Исо молчал. Его глаза были мокрыми. Он медленно протянул руку и взял красную нить. Пальцы его дрожали так же сильно, как у неё.
Они нанизывали бусины вместе — медленно, один за одним. Каждый камушек сопровождался тихим словом. Когда последняя — синяя — бусина легла на место, они завязали узел дрожащими руками.
Фадиме надела браслет на своё запястье. Красная нить красиво легла на кожу, бусины мягко звякнули.
– Теперь я ношу всех вас с собой, – прошептала она. – И тебя тоже.Как ты и хотел тогда.
Исо коснулся браслета пальцами — очень осторожно, почти благоговейно. Потом взял её руку и поднёс к губам. Поцеловал — долго, трепетно, будто ставил печать.
– А я ношу тебя здесь, – сказал он, коснувшись своей груди, где под рубашкой висел его старый амулет. – И буду носить всегда.
Они сидели так долго — лоб ко лбу, руки переплетены. Потом Исо наклонился и поцеловал её — сначала в лоб, потом в висок, потом в губы. Поцелуй был медленным, глубоким, полным всего, что они не смогли сказать раньше. Его руки дрожали, когда он обнимал её за талию, прижимая ближе. Фадиме ответила — обняла его за шею, прильнула всем телом, чувствуя, как слёзы текут по её щекам и смешиваются с его.
Когда они отстранились, оба тяжело дышали. Лбы снова соприкоснулись.
– Я люблю тебя, Исмаил Фуртуна, – прошептала Фадиме, глядя ему в глаза. – Не потому что ты отгоняешь кошмары. А потому что ты — мой дом. Мой выбор. Моя семья.
Исо закрыл глаза. Прижал её к себе ещё крепче и поцеловал снова — нежно, трепетно, будто боялся, что это сон.
– Я люблю тебя, – ответил он, не отрываясь от её губ. – Больше всего на свете. И я больше не боюсь будущего. Потому что теперь оно — наше.
Море шумело внизу. Ветер трепал красную нить на их запястьях. Солнце медленно садилось за горизонт, окрашивая небо в розово-оранжевые тона.
И в этот момент они оба почувствовали: история, которая началась здесь много лет назад — с тайных встреч Фадиме с Ширин и одной маленькой голубой бусины, подаренной мальчиком-врагом, — наконец-то получила своё настоящее, светлое, дрожащее от любви начало.