26 часть.
Мы шли по лесу почти молча. Тропинка, которую Кларк когда‑то отметила на клочке бумаги, вела нас между высокими стволами и мокрыми от предыдущего дождя кустами; на ней утром играли длинные полосы солнца и тени, а воздух был тяжёл от смолы и сырой земли. Я пристально всматривалась в карту - её каракули, стрелки и кресты теперь казались мне единственной ниточкой, что вела из этого хаоса к какому‑то рациону и надежде. Каждый поворот тропы, каждый перевёрнутый валун - всё это требовало внимания, потому что лес не прощал ошибок.
Беллами шёл чуть позади меня, несмоно жуёт орехи. Звуки его жевания отяжелели в этом тихом мире, казались чужими и немного назойливыми. Его рюкзак выглядел здоровенным - он набрал еды впрок, как будто готовился к осаде. Почему так много - я не стала спрашивать сразу; порой люди делают вещи просто потому, что так им спокойнее.
- Не чавкай, - спокойным, почти деловым голосом сказала я, не отрывая взгляда от сложенного листка бумаги.
Он мигом притих и усмехнулся тихо, почти виновато. Этот звук - короткий, тёплый - неожиданно отозвался в груди, и я поймала себя на том, что невольно улыбнулась в ответ. Небо над нами было тяжким, но теперь я чувствовала, как шаг за шагом подходящий к нам рубеж - бункер - становится ближе.
- Зачем ты набрал столько еды? - не поднимая глаз, спросила я.
- Мало ли что, - отозвался он, пожав плечом остроумно и немного отстранённо. - На всякий случай.
Я не стала настаивать. Шаги складывались в ритм. Мы ступали молча, лишь изредка перебрасываясь короткими фразами, пока тропа не вывела нас на заросший каменный люк - полузаросший вход в тот самый заброшенный военный бункер, о котором говорили на совете. Его металлическая крышка скрипнула, когда Беллами отодвинул её, и запах холодного металла с примесью вековой загнивающей смазки ударил в нос.
Вход был узок, и лестница скрипнула под нашими шагами, когда мы спускались вниз, в глубокую тень, где железо и бетон хранили память о давно прошедших войнах. Здесь всё говорило о забвении: ржавые крюки, поросшие мхом ящики, сломанные таблички.
Мы осторожно ступали по бетонному полу, эхо наших шагов гулко разлеталось под низким, сводчатым потолком бункера. Воздух здесь был спёртым, пропитанным пылью и многолетним застоем, отчего каждое дыхание давалось с трудом. Мы осматривались, подсвечивая фонариками углы: ржавые стеллажи, пустые ящики и обрывки кабелей, свисающие с потолка, как внутренности какого-то доисторического чудовища.
- Посмотри, - я обвела рукой пространство, - здесь невозможно жить. Здесь даже дышать нечем, а стены пропитаны плесенью. Зиму и холода тут переждать не получится - мы либо задохнёмся, либо сляжем с воспалением лёгких через пару недель. Этот «спасительный» бункер - просто склеп.
Беллами, который шёл позади, глухо рыкнул. Его раздражение нарастало с каждой минутой: он пинал пустые гильзы, недовольно осматривал пустые полки. Я наткнулась на стопку сваленных в углу одеял - они были проедены молью и покрыты серым налётом времени.
- Смотри, я нашла одеяла, - позвала я его, надеясь хоть на каплю позитива.
Он подошёл, пнул одну из тряпок носком ботинка и со злостью в голосе отрезал:
- И что с того? Они рассыпаются в руках, Ангелочек. От них толку столько же, сколько от кучи мусора. Нам нужно что-то, что поможет нам выжить, а не эта гниль! Они не помогут нам ничем в зиму.
В сердцах он с размаху пнул тяжёлый металлический контейнер, стоявший посреди комнаты. Раздался оглушительный грохот, по полу разлилась густая, маслянистая жидкость, но за контейнером, в нише стены, обнаружилось то, чего мы не видели раньше - ящики с маркировкой военного склада. Мы сдвинули их, и перед нами предстал целый арсенал: аккуратные ряды автоматических винтовок и ящики с патронами.
- Вот оно, - прошептал Беллами, и его злость на миг отступила, сменившись сосредоточенным блеском в глазах. - Давай, я покажу тебе, как этим пользоваться. Постреляем.
- Нет, не нужно, - я покачала головой, отступая. - Патроны - на вес золота. Не стоит тратить их на ерунду.
- Это не ерунда, а навык, который спасёт тебе жизнь, - он настаивал, его голос стал жестче. - Ты должна уметь стрелять, если хочешь дожить до завтрашнего дня. Не спорь, Ангелочек.
После долгих уговоров я всё же взяла в руки тяжёлый автомат.
От лица Беллами:
Я подошёл к ней со спины, чувствуя, как внутри всё напряглось от странной близости. Когда я взялся за её руки, чтобы правильно поставить хват, я вдруг осознал, насколько она хрупкая. Мои ладони накрыли её - грубые, тёплые, - а тело оказалось прижатым почти вплотную. Я чувствовал тепло её кожи, слышал участившееся дыхание. Она была так сосредоточена на цели, что я не удержался и позволил себе просто смотреть на неё: на то, как сузились её глаза, как напряглись губы. Было в этом что‑то до боли притягательное. Я поправлял её плечо, прижимался грудью к её спине, направляя ствол, и мне хотелось продлить этот момент, эту тишину, в которой существовали только мы двое. Она выстрелила - прогремел оглушительный взрыв, и пуля вошла почти в самое яблочко мишени.
- Вау... - выдохнула она, опустив оружие. А потом, словно спохватившись, быстро добавила: - То есть... это просто удача. Не самая хорошая реакция, да?
Я не сдержал усмешки, чувствуя, как уголки губ сами ползут вверх.
- Ну да, конечно, - поддразнил я её. - Ангелочек, если это случайность, то мир явно на твоей стороне.
Я оставил её продолжать упражнения, а сам вдруг почувствовал, как внутри меня начинает закипать необъяснимый жар. Голова пошла кругом, словно я перепил крепкого спирта. Стало тяжело дышать, и я решил выйти на улицу, чтобы глотнуть лесного воздуха, надеясь, что это просто душнота бункера давит на сознание.
От лица Майи:
Я осталась одна, наслаждаясь тишиной, и снова вскинула винтовку. Вдруг воздух снаружи разорвал грохот, перекрытый криком. Я не стала медлить - бросила автомат и вылетела на свет. То, что я увидела, заставило меня вскрикнуть: над Беллами, лежащим на траве, навис какой‑то парень. Я не раздумывала. С разбега я сбила нападавшего, вложив в толчок всю ярость, что копилась во мне все время. Мы сцепились в грязи, он ударил меня - в голове вспыхнули звёзды, - но я снова толкнула его и ударила. Беллами, вскочив с диким рёвом, вцепился в горло обидчика, и, схватив первый попавшийся острый гвоздь, с какой‑то страшной, почти животной силой воткнул его в шею незнакомца. Грохот прекратился так же внезапно, как и начался.
Мы остались одни в этом притихшем, словно затаившем дыхание лесу. Вокруг нас высились вековые сосны-исполины, чьи пушистые лапы тяжело свисали к земле, укрывая поляну плотным изумрудным саваном.
Влажный воздух, пропитанный запахом озона, сырого мха и свежей крови, казался почти осязаемым. Нападавший лежал неподвижно, его жизнь ушла в холодную землю вместе с багровой струёй, медленно сочившейся из рваной раны на шее.
Беллами тяжело, прерывисто дышал. Его руки, испачканные тёмной кровью, мелко дрожали, а в карих глазах, обычно таких уверенных и насмешливых, сейчас плескался первобытный, неосознанный ужас перед тем чудовищем, которое только что проснулось внутри него.
Я медленно подошла к нему ближе, чувствуя, как адреналин постепенно оставляет моё тело, уступая место свинцовой усталости. Мой взгляд непроизвольно скользнул по его фигуре и опустился к корням старого дуба. Там лежал его тяжёлый походный рюкзак. Лямки были туго затянуты, а сквозь неплотно закрытую молнию виднелись аккуратные свертки с едой, фляги с водой и походные принадлежности. Внутри меня всё заледенело от внезапной догадки. Это не было обычной вылазкой за припасами. Он собрал слишком много.
- Беллами, - тихо, почти шёпотом произнесла я, и мой голос прозвучал как шелест сухой листвы в этой звенящей тишине. - Что ты здесь делал? И зачем тебе этот рюкзак, забитый едой до самого верха?
Он не ответил, лишь упрямо отвернулся, пряча лицо в тенях наступающих сумерек. Но мне не нужен был его ответ - я уже всё поняла. Догадка ранила меня больнее, чем любой вражеский клинок.
- Ты хотел сбежать, - прямо, без обиняков спросила я, делая шаг навстречу. - Ты собирался бросить нас, бросить Октавию и просто уйти в лес, верно?
Беллами вздрогнул, словно я ударила его хлыстом по лицу. Его плечи бессильно поникли, вся его напускная гордость и лидерское величие рассыпались в пыль. Он обхватил голову руками, и из его груди вырвался глухой, надрывный стон, полный невыразимой, копившейся неделями боли.
- Я так больше не могу, Майя, - хрипло, давясь словами, заговорил он. - Я не могу оставаться здесь и притворяться тем, кем не являюсь. Моя собственная сестра... Октавия... она ненавидит меня. Единственный человек во всей вселенной, ради которого я дышал, ради которого совершал безумства, теперь смотрит на меня с отвращением. Она видит во мне монстра. И она права. Если бы моя мама... если бы она только узнала, что я натворил, чтобы попасть на этот корабль, если бы она увидела, во что превратился её сын ради выживания... она была бы в ужасе. Она бы прокляла меня. Я стал монстром, Майя. Бездушным, кровавым чудовищем, у которого не осталось ничего святого.
Я видела, как его трясет, как этот сильный, несокрушимый парень буквально ломается на моих глазах под тяжестью собственного чувства вины. Моё сердце болезненно сжалось. Я подошла вплотную, мягко, но уверенно перехватив его дрожащие ладони. Их кожа была холодной, как лёд, но я сжала их крепче, пытаясь передать ему всё своё тепло.
- Это не так, Беллами, - горячо заговорила я, заставляя его посмотреть мне прямо в глаза. - Ты не монстр. Слышишь меня? Никогда не смей так говорить. Всё, что ты делал, каждый свой грех и каждый жестокий поступок - ты совершал ради неё. Ради твоей единственной сестры, которая осталась твоей последней связью с этим миром, твоим единственным близким человеком. Ты просто безумно хотел защитить её от беспощадных законов Ковчега, которые хотели стереть её из жизни. Твоя мама, зная это, зная, на какие нечеловеческие жертвы пошел её сын ради спасения дочери, не испытывала бы ужаса. Она бы безгранично гордилась тобой. Твоей силой и твоей любовью.
Я сделала глубокий вдох и тихо, просяще добавила:
- Тебе нужно поговорить с Ковчегом, Беллами. Радио работает. Ты должен связаться с ними, попросить прощения, объяснить всё...
- Нет! - резко вырвался он, пытаясь вырвать свои руки из моей хватки, но я не позвонила ему отстраниться. - Ты не понимаешь! Как только Ковчег прилетит сюда, они не станут слушать моих объяснений. Меня казнят на глазах у всего лагеря, как бешеного пса. Моя жизнь оборвется у первого же дерева. А так... в лесу, у меня будет хотя бы малейший, ничтожный шанс скрыться, раствориться среди деревьев и выжить. Но дело даже не в казни, Майя... - его голос сорвался на глухой, измученный шёпот, и в его глазах заблестели непрошеные слёзы. - Я не смогу смотреть им в глаза. Я не смогу смотреть в глаза тем людям из Ковчега, которые сейчас спускаются на Землю. Тем родителям, которые добровольно пожертвовали своими жизнями в запертых секциях, тем детям, которые задыхались в темноте ради того, чтобы сэкономить кислород для остальных. Это ведь я... это всё из-за меня.
Глядя на его изломанную фигуру, на его искаженное от невыносимого страдания лицо, я не видела убийцу. Я видела загнанного в угол мальчика, который совершил роковую ошибку, пытаясь защитить свою семью.
- Если тебе нужно прощение, Беллами... то я прощаю тебя, - тихо, но с абсолютной, звенящей твердостью произнесла я, делая еще шаг и нежно прижимаясь к его груди. Я положила ладони ему на плечи, чувствуя, как бешено бьется его сердце. - Слышишь? Я здесь, рядом с тобой. И я никуда не уйду. Ты не один в этой темноте. Ты нужен мне, Беллами. Без тебя этот лагерь погрузится в хаос, мы все погибнем в первые же дни. И я... я просто не справлюсь без тебя в этом диком, беспощадном мире. Ты должен поговорить с ними по радио. Ты должен попытаться договориться, ради Октавии, ради меня, ради всех нас. Сделай этот шаг. Пожалуйста.
Он долго смотрел на меня, вглядываясь в мои глаза так, словно искал в них спасительный якорь среди бушующего океана своего безумия. Мои слова медленно, капля за каплей, проникали в его израненную душу, выжигая остатки страха. Наконец, его напряженные плечи расслабились, и он тяжело, устало выдохнул.
- Хорошо, - тихо согласился он, и в его голосе впервые за этот вечер прозвучала слабая надежда. - Я поговорю с ними. Попытаюсь.
Беллами нежно взял меня за руку, его пальцы переплелись с моими, и это простое прикосновение показалось мне самым прочным союзом на этой планете. Он помолчал немного, вслушиваясь в тихий шелест леса, а затем тихо спросил, заглядывая мне в лицо:
- А ты, Майя? Когда Ковчег выйдет на связь... ты будешь с кем-то разговаривать? Есть ли там, наверху, хоть кто-то, кто ждет тебя? Кто-то близкий?
От его вопроса в моей груди заворочался холодный, острый осколок прошлого. Я горько улыбнулась, и эта улыбка была полна непреходящей, вековой скорби. Я посмотрела на темнеющее небо, где сквозь рваные тучи проглядывали первые холодные звезды.
- Нет, Беллами, - тихо ответила я, и мой голос прозвучал как эхо из глубокой, заброшенной шахты. - На этой космической станции для меня нет ни одной живой души. Моя жизнь там была лишь чередой потерь и беспросветной темноты.
Я повернулась к нему, чувствуя, как воспоминания, словно ледяные призраки, сжимают мое горло.
- Моя мама... я никогда не знала тепла её рук, никогда не слышала её ласкового голоса. Она погибла в ту самую секунду, когда я сделала свой первый вдох. Её сердце было слишком слабым, врачи категорически запрещали ей рожать, говоря, что это верная смерть. Но она сознательно пошла на этот смертельный риск. Она обменяла свою жизнь на мою, подарив мне дыхание ценой собственного последнего вздоха. Я выросла, зная, что за мое существование заплачено самой дорогой ценой.
Я сглотнула подступившие слезы, чувствуя, как перед глазами встают картины того страшного дня, который навсегда разделил мою жизнь на "до" и "после".
- Но у меня был папа. Он был моим единственным защитником, моим солнцем в бесконечной металлической пустоте Ковчега. Он делил со мной свой скудный паек, учил читать и научил меня всему, что знал сам. А потом наступил мой день рождения.
Мой голос задрожал, и слеза медленно покатилась по моей щеке, оставляя влажный след.
- Папа ушел утром, его срочно вызвали. Он обнял меня так крепко, как никогда раньше, поцеловал в лоб и с теплой улыбкой пообещал, что вечером обязательно принесет какую-нибудь сладость, чтобы мы могли отпраздновать. Я ждала его весь день, считая минуты. Но вместо папы в нашу каморку ворвались вооруженные гвардейцы. Они грубо скрутили меня и потащили в сектор шлюзов. Там я увидела его. Моего папу. Он стоял за толстым стеклом воздушного шлюза, избитый, но со спокойным, любящим взглядом, устремленным на меня. Это было шоу для нарушителей закона. Мой день рождения, Беллами, стал днем, когда они открыли шлюз прямо у меня на глазах. Я видела, как вакуум безжалостно вытягивает воздух из его легких, как его тело уносится в бесконечную, ледяную пустоту космоса. Я кричала до хрипоты, колотила по стеклу, но они лишь равнодушно смотрели на мои слезы.
Я замолчала, глядя на Беллами сквозь пелену слез. На его лице отразилось такое глубокое, искреннее сострадание, какого я никогда не видела у этого сурового парня.
- Так что нет, - тихо закончила я свой рассказ. - Мне не с кем говорить на Ковчеге. Там остались только палачи моего отца и призраки моего разрушенного детства.
Беллами ничего не сказал. Он просто сделал шаг вперед, крепко прижал меня к себе, укутывая в свои сильные объятия, и я уткнулась носом в его плечо, позволяя себе наконец-то выплакать всю ту боль, которую так долго носила в своем сердце.
Мой тик ток: bell51809. Обязательно переходите и подписывайтесь.
А по поводу новой части я жду ваши оценки в комментариях и жду ваши звёздочки.
2454 слова
Люблю ❤️