24 часть.
Я взяла нож в руку и поднялась наверх так тихо, как только смогла - тяжёлый металл в ладони казался одиночеством. Коридор был влажный от недавнего ливня, воздух пахнул гарью и металлом, вдалеке где‑то стучал усталый генератор. Наверху уже толпились люди: землянин, которого мы схватили, сидел, стиснутый взглядом, как камень, а рядом с ним стоял Беллами и пытался что‑то объяснить, держать ситуацию под контролем - его фигура в темноте походила на вахту, готовую в любой момент ворваться в бой.
- Ты куда? - спросила Кларк, не скрывая тревоги в голосе. Её слова были короткими, как удар ножом по металлу.
- Нож отравлен, - выдохнула я, ступая дальше, и ощущение дурного предчувствия подступило к горлу. - Без противоядия он не вылечится, - добавила я и уже шагнула в их сторону. Кларк рванулась следом, как будто её ноги сами вели её туда, где можно спасти человека или хотя бы попытаться.
Беллами поднял на меня взгляд - в нём отражался и подозрение, и надежда - и он спросил ровным, рабочим голосом:
- Что случилось?
- Нож отравлен, - повторила я. - Вы с ним разговаривали? - спросила я, потому что в такие моменты слова могли спасти жизнь, а молчание - её убить.
- Нет... но он сейчас заговорит, - сказал Беллами уверенно и кивнул в сторону Миллера. Тот, поняв по взгляду, подошёл к землянину. Его рука судорожно сжала что‑то металлическое, и в следующую секунду прозвучали первые удары - резкие, учёные, отмеренные. Удар. Ещё удар. И ещё. Тело землянина даже не вздрогнуло, и из его губ не послышалось ни одного слова - только тяжёлое дыхание и хрип, который он быстро убрал.
- Нет, стойте! Не трогайте его! - закричала Октавия сзади, её голос рвался от ужаса. Атом удерживал её, но глаза Октавии горели отчаянной решимостью - она рвалась подойти, помочь, остановить.
- Он отравил Финна - крикнула Кларк в ответ, вся её фигура превратилась в клинок. - Что ты ещё прикажете делать? - в её голосе бился страх, но он прятался за железной решимостью.
Землянин не говорил. Он молчал, каменный и непоколебимый, как скала после шторма. Меня охватило чувство бессилия: нас бьют, пытают, выбивают правду кулаками, а в ответ - лишь тишина. Я опустилась к его вещам и стала перебирать - в сумке, в карманах, между складками одежды, пока не нащупала небольшой свёрток. Внутри - ряд крошечных стеклянных флакончиков - одни с прозрачной жидкостью, другие с мутной, желтоватой субстанцией. Сердце начало биться быстрее: одна из ёмкостей могла содержать то, что нужно - противоядие.
- Миллер, уйди от него, - твердо сказала я, и он поспешно отступил, как будто от команды мощного вожака. Его плечи дернулись, но он послушался. - В какой из них противоядие? - спросила я у землянина. - Просто покажи. Ты будешь в безопасности, я обещаю.
Я показывала одну банку за другой, подносила их к свету, цеплялась взглядом за тонкие этикетки, за остатки наклеенных слов, но он оставался немым. Лицо его было спокойным, но глаза - железные и холодные.
- Ангелочек, это не поможет, - тихо сказал Беллами, и я снова почувствовала раздражающую резкость в голосе. Он знал лучше, чем я, что с немыми не разговаривают словами. Но я не могла спокойно смотреть, как человека бьют и не сделать попытку.
- Но так нельзя, - обратилась я к нему, поворачиваясь лицом. - Если вы будете бить его, вы думаете, что он хоть что‑то скажет? - Я говорила мягко, но в словах была твёрдость. Мне хотелось остановить этот поток жестокости, потому что битье рвало, но не создаёт правды.
Беллами не ответил. Его взгляд стал железным. Он подошёл к сиденью, сорвал оттуда ремень безопасности и, взглянул на Кларк.
Она лишь коротко сказал:
- Давай.
Она кивнула, и я увидела во взгляде не только согласие, но и тяжёлую усталость - как у того, кто уже слишком много видел и понимает цену каждого решения. Беллами начал бить землянина металлической стороной ремня. Удары посыпались один за другим - ритмичные и быстрые. Тело землянина сразу покрылось болезненными линиями - лентовыми следами, от которых медленно выступала кровь. Удары - и в воздухе появлялся запах железа, горечи и страха.
Кларк выхватила из моей руки баночки, подошла к нему ближе и снова задала те же вопросы, но ответом была лишь враждебная тишина. Лицо землянина было как маска - оно не давало показать то, что таилось внутри. Беллами продолжал, и удары не смолкали. Никто уже не слышал стона от получаемой боли - только звон ремня и тяжелое дыхание в этот момент.
- Беллами, хватит! - вскрикнула я, не выдержав. Его рука замерла. Я подошла к землянину и, глядя прямо в его глаза, заговорила другим голосом: спокойным, упорным, почти мольбой.
- Слушай, - сказала я тихо. - Я не хочу всего этого. Скажи, в какой из них противоядие, и я остановлю всё. Я остановлю, - повторила я, вложив в слова всю силу убеждения и обещание безопасности. Он смотрел на меня молча, холодно и упрямо.
- Он так вам ничего не скажет, - произнесла Октавия, вырвавшись из захвата Атома. Не давая времени задуматься, она поднесла под нос нож, которым Финн был ранен, и, не колеблясь, царапнула себе руку. Капля алой крови тихо скатилась по её пальцу. Она метко вскинула взгляд на землян и шепнула, но голос её был твёрдым как сталь:
- Если ты не хочешь, чтобы я умерла, скажи, где противоядие.
Я видела решимость в её глазах - не театральную, не пошлую, а ту, что идёт от самой глубины. Это была игра на самой тонкой струне: её жизнь против жизней многих. Беллами в ужасе закричал, спрашивая, зачем она это сделала, но нам было уже не до его криков.
Октавия продолжала показывать баночки одну за другой, аккуратно открывала крышки, нюхала и прижимала их к губам, а землянин, наконец, издал едва заметный кивок, словно дав слабину перед её готовностью рискнуть. Это было маленькое, но отчётливое движение - знак согласия.
- Отлично, спасибо, - выдохнула я, и, не теряя ни секунды, выхватила нужную баночку. Сердце стучало в висках, как бой часов. Я побежала к Финну. Его лицо было бледно‑бурым, глаза полуприкрыты, он пускал пену изо рта - классические признаки отравления. Я открыла флакон и залила в него противоядие, прижимая губы к его рту, чтобы он проглотил. Судороги стали стихать: мышцы перестали дёргаться так жёстко, пена исчезла, но жар в теле ещё оставался. Я оставила его под наблюдением - теперь всё зависело от времени и от того, как организм примет яд и токсины.
Когда я подошла к Октавии, она держала руку, от которой шла алая дорожка. Я дотронулась до её пореза и протянула ей маленькую ампулу.
- Выпей, - сказала я мягко, и в её глазах отразилось облегчение. - Дай мне обработать рану.
- Нет, не надо, - ответила она устало, но глаза её горели благодарностью. - Самa справлюсь.
- Ладно, - покивала я, но не могла удержать любопытства: - А почему ты так его защищаешь?
- Потому что он спас мне жизнь, - ответила Октавия, и я увидела на её ноге свежую, рубцовую рану: глубокий след старого насилия, рядом срез. - Видишь? Это он мне обработал, - она указала рукой, и её пальцы дрогнули чуть. - А ты? - спросила она в ответ.
- Я просто знаю, - ответила я ей, глядя на неё, - что так они ничего не добьются. Побои лишь сделают его злее и закалят молчание. Он явно хорошо обучен дисциплине. - Я сжала зубы, потому что видела, что он не простой пленник, он - часть системы.
Финну постепенно становилось лучше. Его дыхание ровнелось, цвет кожи понемногу возвращался. Беллами всё ещё стоял на верху, напряжённый и встревоженный. Дождь за окном утих, и подростки начали расходиться, уставшие и измученные. Временная тишь пришла в лагерь, но на душе было неспокойно - каждый понимал, что это передышка в войне, а не победа.
- Эй, подойдёшь? - подозвала я Беллами, когда у меня появилось пару минут, и он спустился ко мне, волосы его были мокрыми от дождя, а лицо - закрытым, как всегда.
- Что? Как там Финн? - спросил он, мгновенно собравшись, и в голосе слышалась сдержанная тревога.
- Ему лучше. Противоядие сработало, - ответила я, и почувствовала, как тяжело опускается камень надежды. - Беллами, не бей его сильно, - добавила я умоляюще.
Не успела я договорить, как он резко перебил:
- Что? Не трогать его? Ты серьёзно? Он сначала похитил мою сестру, потом вот так ранил Финна ножом, который был в яде, и ты говоришь, чтобы я не трогал его? - в его словах горел огонь - месть и обида смешались в одно.
- Я не говорю тебе не трогать его, - тихо ответила я, стараясь не повышать голос, - я говорю, будь аккуратен. Видишь его? Он молчит не потому, что не понимает или не умеет говорить. Он молчит потому, что он дисциплинирован. Мы не знаем, сколько таких ещё в этом лесу. Если они придут за нами, что мы тогда будем делать? Если он пожалуется своим, и они придут - а они придут, - Что тогда? - я чувствовала, как слова горчат, но в них была правда.
- Мне всё равно, - отрезал он, будто отбросив мысль. - Пусть жалуется. - Он помолчал, потом что‑то вспомнил и подошёл к вещам землян. Из сумки он достал какой‑то изношенный блокнот и сунул мне его. - Смотри, - сказал он, переворачивая страницы. На одной из них были аккуратно начерченные палочки; некоторые перечёркнуты.
Я нахмурилась и стала считать прочерченные палочки - число мёртвых в лагере совпадало с тем, что мы потеряли за последние дни. Беллами смотрел на меня внимательно.
- Если посчитать все палочки, то это - количество людей в лагере. А зачеркнутые - это те, кто погиб, - объяснил он ровно и без лишних эмоций. - Они следили за нами с первого дня нашего прибытия.
Эта мысль холодом обдала грудь: нас считали, как скот, отмечали исчезнувших, как на инвентарной ведомости. Я смотрела на Беллами и тихо сказала:
- Я понимаю, но всё равно будь осторожен.
Он на секунду посмотрел на меня так, что в моём сердце что‑то шевельнулось - не любовь, нет, но тёплая искра понимания.
- Не беспокойся, - ответил он, и в голосе его на миг затеплелось доверие. Я ушла, чтобы привести в порядок мысли.
На улице ребята укладывали тех, кто погиб сегодня - аккуратные ряды тел, покрытых грубыми пледами, словно дары, которые вернулись домой. Я не стала смотреть на них - не готова была принять это - и ушла, чувствуя в горле ком.
Внезапно Рейвен подбежала ко мне, её лицо было напряжённым, и она с хрипотцой выдала:
- Я связалась с Ковчегом. Мама Кларк хочет с тобой поговорить, - и глаза её светились странной надеждой.
Мы зашли в палатку, где стоял радио‑приёмник. На экране мелькнула фигура. На другом конце провода была Эбби Гриффин. Я села перед радиостанцией и, как всегда, старалась говорить ровно и ясно.
- Здравствуйте, - произнесла я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно, как струна, чтобы ни одна эмоция не прокралась в её мир через эту хрупкую связь.
- Здравствуй, - ответила она, и в её голосе звенела неприкрытая забота. - Как тебя зовут?
- Майя Хантер, - спокойно отозвалась я, словно произнося старую, давно заученную формулу, а не своё имя, которое здесь, на этой земле, потеряло свою былую значимость.
- Майя Хантер, заключённая 317, верно? - уточнила она, и в этом номере заключённого прозвучало эхо их старой, давно рухнувшей системы.
- Ну, по вашим условиям, нашего пребывания на Земле уже нет, - твёрдо отрезала я, и в моих словах сквозила стальная ирония. Земля забрала у нас не только свободу, но и прежние звания. Эбби чуть усмехнулась - коротко, почти невесомо, словно оценила мою дерзость, мой ответ, который был как зазубренный осколок льда.
- Да, ты права, - согласилась она, и тяжелый вздох прозвучал в эфире. - Как там раненый Финн Коллинз? Мне сказали, что ты делала операцию, - её голос стал деловым.
- Он в порядке, - ответила я, и это было правдой, которая звучала как чудо. - Температура и дыхание нормализовались, но он ещё не пришёл в сознание. И это вполне естественно после всего, что он пережил. - Мой голос оставался спокойным, почти безжизненным, несмотря на то, что внутри меня кипел хаос недавних событий.
- Расскажи мне, как ты делала операцию, - попросила она, и в её голосе уже чувствовалась не только забота о Финне, но и профессиональный интерес, жажда понять, как я смогла справиться в таких нечеловеческих условиях.
Я начала рассказывать. Каждый свой шаг, каждое решение, каждое прикосновение к израненному телу Финна я проговаривала чётко и последовательно, словно воспроизводя старую запись. Рассказывала о том, как поняла, что нож был отравлен.
Рейвен стояла рядом, её взгляд был прикован к радиоприёмнику, а пальцы дрожали на панели управления - она отчаянно цеплялась за сигнал, чтобы связь не оборвалась в самый ответственный момент. В палатку зашли Кларк с Беллами. Их появление было неожиданным, почти неуместным, но они стояли, слушая мой рассказ, и их лица отражали смесь потрясения и молчаливого уважения.
- Ты умница, - вдруг произнесла Эбби, и в её голосе прозвучало искреннее восхищение. - Всё правильно сделала, не растерялась. Кто тебя такому научил?
В этот момент что‑то внутри меня оборвалось. Слишком много было сказано, слишком много боли всплыло на поверхность. Я посмотрела на экран - на лицо женщины, которая была частью того мира, что убил моего отца.
- Мой отец, - твёрдо отрезала я, и эти слова упали в тишину палатки, как тяжёлые камни, разбивая хрупкую идиллию момента. - Которого убил ваш канцлер.
В эфире повисла мёртвая тишина. Эбби на экране выглядела растерянной, её лицо побледнело, а глаза округлились от шока. Она не ожидала такой правды, такого прямого и беспощадного обвинения.
- Эм... ладно, - выдавила она наконец, её голос звучал словно сквозь вату. - Майя, ты молодец. Теперь ты можешь позвать Кларк.
Я ничего не сказала в ответ. Просто встала с места, чувствуя, как внутри меня вновь собирается стена отчуждения. Кларк смотрела на свою мать, и её лицо исказила гримаса - то ли злости, то ли горькой обиды. Она молча села перед радиоприёмником, её взгляд был прикован к экрану. Я даже не поняла, как это произошло, но она что‑то быстро проговорила в микрофон, и на экране вместо лица Эбби появился канцлер - его суровое, деловое лицо, казалось, воплощало весь тот бездушный порядок, который убил моего отца.
Разговор шёл в том же деловом тоне, и я ушла из палатки, тяжело дыша. Беллами последовал за мной.
- Что ты имела в виду? - спросил он, когда мы вышли под прохладный веток леса.
- О чём? - сделала вид я, что не понимаю.
- Когда говорила про отца, - повторил он.
Я замялась, потому что не хотела вдаваться в личное, в то, что могло ранить меня вновь.
- Беллами, я не хочу сейчас об этом говорить, - сказала я, и ускорила шаг, оставляя его позади. Под ногами шуршала мокрая земля, и я знала только одно: у каждого из нас свои раны, и не все они созрели к признанию.
Мой тик ток: bell51809. Обязательно переходите и подписывайтесь!
Не знаю как вам, но новая часть как будто не очень. Пишите в комментариях отзывы по поводу части и обязательно ставьте звёздочки.
2309 слов
Люблю ❤️