Зарянка

10 мая 1976, Выручай‑комната

В полутьме Выручай‑комнаты огонь в камине трещал, бросая на потолок дрожащие тени. Вокруг стола сидели они — Мародёры, Лили, Регулус, Джо и Эстер. В комнате пахло гарью от свечей и старой кожаной обивкой кресел, но вся эта уютность казалась наплевать, потому что в воздухе висла тяжёлая, едкая тревога — Камилла там, и каждый план сейчас мерцал как стекло: красив, но опасен при малейшем ударе.

— Может, набить морду этому Лестрейнджу? — выпалил Джеймс, уставившись на всех с тоской и яростью одновременно. Он ходил туда‑сюда, пальцы судорожно сжимали край его рубашки — ему хотелось действовать немедленно и грубо.

Регулус холодно помахал головой, как будто отбросил от себя дурную мысль. В его взгляде читалась та ледяная решимость Блэка: чувства — есть, но сейчас важнее расчёт.

— Я хотя бы что‑то предлагаю, — проговорил Джеймс с обидой, голос его рвался от бессилия.

Джо закатила глаза, отвернулась и, будто пытаясь выиграть секунду, поправила мантию. Эстер сидела с непроницаемым лицом, перо отложено в сторону — она слишком занята была мыслями, чтобы раздражаться на пустяки.

Лили, дрожа как осиновый лист, тихо произнесла:
— Может... Эстер и Джо летом проведают Камиллу?

На это в комнате повисла странная пауза. Джо сразу же наполнилась каким‑то светлым облегчением: она подпрыгнула и крепко обняла Лили, как будто та только что подбросила спасательный круг в бурю. Лили улыбнулась робко и уставилась на Сириуса, а затем на Регулуса — там, в их глазах, она искала разрешение.

— Это слишком опасно, — выдохнул Сириус. Его голос был твердым, отец в душе, который знает цену необдуманных поступков. — Мы не можем так рисковать.

Регулус в этот момент посмотрел на Лили пристально; в его взгляде смешались недоверие и надежда. Лили нервно отводит взгляд на хмурого Джеймса, словно ища заступничества.

— Я согласен с Сириусом. Это опасно для нас, — произнёс Регулус ровно. — Но не для Эстер и Джо.

Джо и Эстер обменялись коротким взглядом. У Джо лицо побледнело — ей непривычно было быть тем, кто теперь должен действовать «от имени» Слизерина. Эстер же прокашлялась, будто собираясь проглотить комок страхов.

— Ни нам, ни Сириусу, ни мародёрам туда нельзя появляться, — поставил черту Регулус. — Особенно Лили. А Джо и Эстер — можно.

Сириус повернулся к Джо, взгляд его был мягким, но требовательным; затем он посмотрел на Эстер, которая сидела слева от Регулуса, напротив Джо.

— Значит, остаётся надеяться только на блондинку и на... поджигательницу, — сказал Сириус и уголком рта улыбнулся. В его тоне слышалась и дружеская подколка, и искреннее доверие.

«Поджигательница» тут же ударила по живому: у Эстер мелькнул жесткий спазм в лице — тот самый, что возвращал её к прошлому, к неприятной истории с огнём, которую она старалась забыть. Она не хотела снова это вспоминать, но знала, что теперь от её хладнокровия и хитрости многое зависит. Джо же на Сириуса посмотрела косо — ей было непривычно находиться среди Мародёров, но внутри разгоралась горячая решимость: если это шанс спасти Ками — она на стороне тех, кто спасает.

Молчание в комнате наполнилось гулкими, торжественными мыслями. Каждый понимал цену этого решения: риск был велик, но выбор прост — действовать нечаянно и слепо или тонко, тихо и с надеждой на успех.

Джеймс фыркнул, но его глаза блеснули согласием: хоть он и ненавидел рисковать «женскими делами».

Они сжали руки в молчаливом обетe: план не был идеален, но это была их надежда. Надежда, которую никто не должен был предать.

В поместье Лестрейндж.

Камилла сидела за столом и впервые за долгое время позволила себе почувствовать лёгкое облегчение — поместье было пусто, и это означало на какое‑то мгновение тишину. Она ела медленно, будто проверяя себя на способность ощущать вкус, а в голове крутились тихие, хрупкие мечты — о том, что кто‑то всё ещё ждёт её писем, что где‑то есть свет.

Внезапно чьё‑то тепло накрыло ей глаза. Камилла вздрогнула и резко вскочила, взгляд автоматически обхватил вошедшего — перед ней стоял Рабастан, с той фальшивой улыбкой, которая всегда пугала сильнее криков. В его руках — букет и торт, как будто праздничная сцена могла заглушить прошлое.

Её глаза сузились. Доверие, заменившееся годами страха, делало каждое его движение подозрительным.
— Ну что, жёнушка, — проговорил он слишком бодро, — это для тебя.

Он сел рядом, раскрыл коробку с тортом и стал разрезать. Камилла смотрела на него спокойно, но в её взгляде жил лёд. Когда он поднёс кусочек с обилием орехов к её тарелке, все его «заботливые» жесты звучали теперь как издёвка.

Она отодвинула тарелку. Голос её был тихим, ровным, но в нём слышалась стальная грань:
— Я не хочу, — сказала она. — У меня аллергия на орехи.

Рабастан прищурился, будто впервые сталкивается с фактом её человеческой уязвимости, и произнёс так, будто это было обвинение:
— Ты мне не говорила.

Камила подняла цветы, которые он подал, и, не колеблясь, прошла к урне. Она вынула из рук пионы, медленно разжала пальцы — лепестки шуршали, как бумага — и бросила их в урну. Этот жест был маленьким, едва заметным, но в нём было больше силы, чем в её привычной покорности. Она не просто отвергала подарок — она отвергала попытку сделать вид, что всё нормально.

Рабастан встал и подошёл ближе. Его голос стал холоднее, почти изучающим:
— Интересно, кто у нас будет... девочка или мальчик?

Её плечи сами собой сжались. Каждое слово про ребёнка вибрировало в воздухе, как натянтая струна: для него это наследник, залог статуса; для неё — живая, маленькая надежда. Она почувствовала, как внутри что‑то защемило — не только страх, но и начавшееся защищающее чувство.

Рабастан усмехнулся, зверски‑лениво, и добавил:
— Надеюсь, мальчик. Чтобы был похож на меня. А если девочка — беда, если будет в тебя.

Эти слова оказались уколом. Камила горько поморщилась — не от боли, а от отвращения. Её пальцы непроизвольно легли на живот; на миг она прикоснулась к месту, где таилась новая жизнь, и в этом прикосновении было всё: и страх, и необъяснимая нежность, и обещание.

Когда Рабастан положил руку ей на плечо, она резко скинула его. Это было не крик, не сопротивление кулаками — просто ровный, холодный отказ, гораздо страшнее любого крика:
— Мальчик, — ответила она тихо, не поднимая глаз, — и пусть будет таким, каким я хочу его видеть.

Она отвернулась и ушла к своей комнате. Каждый шаг отдавался в каменных стенах поместья как обещание. Внутри у неё не было иллюзий о Рабастане — только одно: теперь ответственность была уже не только за неё. И это давало ей силу, которого раньше не было — тихую, настойчивую и смертельно серьёзную.