Зарянка

26 марта 1976 год

На следующий день после случившегося.

Камилла с трудом разлепила веки. Первое, что она ощутила, была не реальность, а кромешная, липкая тьма, которая, казалось, пропитала саму комнату. Она была одна. Рабастан ушел — вероятно, давно, оставив после себя лишь холодную постель и невыносимый запах своего триумфа. Камилла чувствовала себя не просто паршиво, она чувствовала себя разрушенной.

Каждый вдох отдавался тупой болью в ребрах, а кожа горела, словно к ней прикасались раскаленным железом. Но хуже физической боли был жгучий, удушающий стыд. Она знала: кричать о помощи бесполезно. Если она придет к родителям, если покажет синяки и расскажет о пережитом ужасе, она увидит лишь холодное понимание. «Это твой муж», — скажет мать, отводя глаза. «Это твоя семья, терпи ради чистоты крови», — добавит отец. Друзья, братья... она не могла, не смела осквернить их жизни своей слабостью.

Через силу, через тошнотворную ненависть к собственному телу, Камилла решила встать. Ей нужно было смыть с себя этот вечер, нужно было глотнуть воды. Но как только она попыталась оторвать спину от матраса, по позвоночнику, словно разряд тока, ударила резкая, ослепляющая боль.

— А-ах! — вскрик сорвался с её губ прежде, чем она успела прижать ладонь ко рту.

Ноги не удержали её, и она рухнула на пол. Холодный паркет обжег кожу. Схватившись за резную спинку кровати побелевшими пальцами, Камилла, содрогаясь от рыданий, которые не могли вырваться наружу, поднялась. Каждый шаг был битвой. Облокачиваясь на стену, чувствуя её спасительную прохладу, она побрела к выходу. В голове билась одна единственная, отчаянная надежда: только бы его там не было. Только бы побыть одной в этой тишине.

Лестница стала для неё эшафотом. На каждой ступеньке боль вспыхивала с новой силой, вышибая искры из глаз. Камилла кусала губы до крови, чтобы не закричать снова. С трудом преодолев последний пролет, она, едва дыша, толкнула дверь кухни.

И мир перед её глазами окончательно рухнул.
Она обомлела, застыв в дверном проеме, не в силах даже прикрыться или отступить. В уютном свете утреннего солнца, за столом, как ни в чем не бывало, сидели её родители. Рядом с ними, с безупречной осанкой, расположилась Беллатриса, чей взгляд был острым, как бритва. А во главе стола сидел Рабастан.

При звуке её тяжелых, неровных шагов они все, как по команде, резко повернулись. Тишина, воцарившаяся в комнате, стала оглушительной. Камилла чувствовала их взгляды — изучающие, холодные, торжествующие — и понимала, что её кошмар не закончился в спальне. Он только что вышел на новый круг.

— Сестрица, выглядишь просто... паршиво, — голос Беллатрисы прорезал тишину кухни, как ржавый нож. Она сидела, небрежно откинувшись на спинку стула, и в её безумных глазах плясало ядовитое торжество. Она видела всё: и дрожащие руки Камиллы, и то, как та старается не морщиться от каждого вздоха.

Вальбурга не сводила с дочери тяжелого, инквизиторского взгляда, в котором не было ни капли сочувствия — лишь холодное осуждение за «неподобающий вид». Орион же, словно стараясь отгородиться от этой липкой драмы, лишь мельком взглянул на дочь и с тихим щелчком зажег сигарету, выпуская в потолок струю едкого дыма.

— Моя любимая жёнушка просто немного не в духе, верно? — Рабастан улыбнулся, и эта улыбка была адресована не Камилле, а зрителям за столом. Это была демонстрация власти.

Камилла, закусив губу до белых пятен, кивнула. Она судорожно заправила выбившуюся прядь, пытаясь скрыть дрожь пальцев, и сделала мучительный шаг к столу, надеясь просто сесть и не упасть.

— Я разве разрешал тебе приближаться к столу? — Голос Рабастана мгновенно ожесточился. В нём прозвучал металл, от которого у Камиллы всё внутри заледенело.

Она замерла, парализованная этим приказом. Её взгляд метнулся к родителям, ища хоть каплю защиты, хоть тень протеста в глазах матери. Но Вальбурга лишь поджала губы, и её лицо превратилось в каменную маску.

— Разве этому мы тебя учили, Камилла? — Голос матери был сухим и хлестким. — Ты позоришь нас своим непослушанием.

— Дорогой зять, кажется, она всё ещё плохо усваивает правила, — Беллатриса подалась вперед, впиваясь взглядом в сестру. — Тебе стоит преподать ей ещё один урок. Более доходчивый.

— Какая наглость... — Вальбурга резко поднялась, и звук отодвигаемого стула прозвучал как выстрел.

— Мам, я... — Камилла попыталась заговорить, её голос дрожал от подступающих слез обиды, но она не успела закончить.

Звонкая пощечина обожгла лицо. Голова Камиллы дернулась в сторону, а в глазах потемнело. Боль от удара матери наложилась на вчерашнюю боль, превращаясь в одну сплошную агонию.

— Разве этому я тебя учила?! — прошипела Вальбурга, стоя вплотную к дочери. — Перечить мужу? Позволять себе вольности? Ты — жена Лестрейнджа, и твоё место там, где он укажет! Тебе никто не давал права даже дышать в его сторону без разрешения, не то что садиться за этот стол!

Вальбурга брезгливо отступила, словно боялась испачкаться о собственную дочь. Орион встал, затушил сигарету и тронул жену за плечо.
— Дорогая, пойдем домой. Пусть они сами разбираются со своими семейными делами.

Беллатриса поднялась вслед за ними, одарив Камиллу на прощание взглядом, полным предвкушения чужой боли.
— Развлекайся, Рабастан. Она сегодня особенно строптивая, — бросила она со смешком, уходя в коридор.

Когда входная дверь захлопнулась и в доме воцарилась зловещая тишина, Рабастан медленно подошел к Камилле. На его губах играла противная, скользкая улыбка.

— Разве ты вчера не поняла, что бывает за непослушание? — прошептал он, обходя её кругом, словно оценивая товар. Он остановился у неё за спиной и медленно, с намеренной медлительностью провел ладонью по её животу, заставляя её кожу покрыться мурашками отвращения.

От этого оскверняющего прикосновения в душе Камиллы что-то окончательно надломилось. Боль переросла в чистую, ледяную ярость. Она резко отшатнулась, разворачиваясь к нему, и в её глазах, обычно покорных, вспыхнуло пламя.

— Я тебе не куколка, которую можно переставлять с места на место! — выплюнула она, и её голос больше не дрожал. — Я человек! Живой человек, Рабастан!

Рабастан на мгновение опешил от этой вспышки, его глаза сузились.
— Я хотел быть добр к тебе, Камилла, но ты сама заставляешь меня быть монстром...

— Добр?! — Она почти рассмеялась, и этот смех был полон горечи. — Ты — просто напыщенный, трусливый мальчишка! Ты думаешь, что если мои родители отдали замуж за тебя, то можешь брать всё, что хочешь, без спроса? Ты ошибаешься. Я не те глупые девчонки, которые тают от тебя Лестрейндж.

Камилла сделала шаг к нему — уверенный, несмотря на боль в теле. Она протянула руку и с оскорбительным спокойствием смахнула невидимую пылинку с его дорогой рубашки. Её взгляд был полон такого презрения, что Рабастан невольно отступил.

— А теперь... — она понизила голос до ледяного шепота, — проваливай отсюда. Видеть тебя не могу.

— Это мой дом, жёнушка! — Рабастан попытался вернуть себе инициативу, его лицо покраснело от гнева, но Камилла уже не боялась.

— Я сказала — УБИРАЙСЯ! — сорвалась она на крик. Она схватила его пиджак, висевший на спинке стула, и с силой швырнула ему в лицо.

Рабастан, задыхаясь от ярости, словно разъярённый бык, поймал пиджак. Его кулаки сжались так, что побелели костяшки. Он посмотрел на неё — и в этом взгляде была жажда мести, но в то же время и мимолетное замешательство перед её новой силой. Не сказав ни слова, он резко развернулся и, гремя сапогами, вылетел из кухни.

Камилла осталась одна. Она тяжело опустилась на пол, её плечи задрожали, но на губах, искусанных в кровь, играла горькая, победная улыбка. Она всё ещё была жива.