Во Имя Вечности?
И глас его вознёсся к небу,
И руки к солнцу поднялись.
Свободу искренне востребуй,
От сердца чистого молись.
Здесь нет своих, повсюду волки
Скажи хоть слово — загрызут.
И от души твоей осколки
Растопчут, выбросят, сотрут.
— Примроуз, вставай, ты всё проспишь!
Я была настолько сонной, что даже не могла различить, кто говорит. То ли вчерашние девушки, то ли моя служанка, то ли нянечка. Хотелось, чтобы голос наконец умолк и позволил насладиться сладостными минутами сна.
И вдруг моё лицо окатили ледяной водой. Я пронзительно взвизгнула, тут же подскочила, совсем позабыв где нахожусь. Никогда моё пробуждение не было настолько резким. И даже ушиб на затылке противно заныл.
— Ты что?! Она же заболеет! — прозвучало звонко и очень взволнованно.
Резко повернула голову в сторону голоса. По лицу медленно стекали прохладные капли воды, щекоча лоб и щёки. Тут же вспомнила, где я и чей голос пытался меня разбудить.
Это была Кэролин. Слегка испуганная и тревожная.
— Зато эффективно, — спокойно ответил ей другой голос.
Рядом, с пустым стаканом стояла Кассандра. Да, её метод пробуждения действительно эффективный. Хоть и очень неприятный.
— Ты проспала пробуждение! — громко уведомила Кэролин. — Вставай, тебе столько всего ещё нужно сделать до завтрака! У тебя всего семь минут осталось! Умыться, причесаться, одеться... нельзя опаздывать!
Кэролин выглядела слишком встревоженной. Она засуетилась, принялась рыться в вещах и пропала из моего поля зрения. Зато осталась Кассандра. Она была спокойна, стояла рядом и смотрела в сторону своей суетливой подруги.
В тусклом утреннем свете я немного рассмотрела её: чёрные, словно уголь, волосы заплетены в две косы. Профиль, правда, не совсем греческий. Нос прямой, но переносица глубже эталонного. Глаза тёмные, карие вроде бы...
— Она уже умылась, — бросила гречанка.
И правда, лицо я уже умыла. Одно дело сделано.
Я привстала, держась за больную голову. Вчерашняя повязка уже немного ослабла и сползла. Но почему-то мне так не хотелось её снимать. Наверное, потому что для меня это стало своеобразным символом борьбы за свободу. Глупой борьбы, разумеется.
Это утро выдалось тяжким. Я никогда не одевалась так быстро! Одной рукой чистила зубы, второй пыталась надеть чулки. Потом платье... помятое, неопрятное, но я надеялась, что никто не заметит. Запуталась в шнуровке корсета, фартук случайно завязала на два узла, а не на бант. После волосы. Короткие, простые в укладке, но сегодня даже они решили подкинуть неприятностей. Расчёска застряла на затылке. Копна спуталась за ночь и я обнаружила на ней немного засохшей крови. По-хорошему, нужно всё смыть, но времени оставалось слишком мало.
***
Мы бежали по коридорам до молельного зала, как мне показалось, вечность. Я устала, запыхалась и немного вспотела. Корсет, затянутый слишком туго, давил на внутренности и в какой-то момент я даже подумала, что упаду замертво от нехватки воздуха. Кэролин, всё время подгонявшая меня, не давала сбавить темп, хотя бы ненадолго остановиться, чтобы перевести дух. Но стоило нам подойти к огромному арочному входу, я тут же затаила дыхание.
Здесь было столь же величественно, сколь и в кафедральном соборе в Линкольне. Высоченные потолки, резные колонны, длинные арочные окна с цветными витражами. Благодаря пасмурному утреннему свету зал выглядел ещё мрачнее, чем должен был. Помимо естественного освещения, здесь также были высокие канделябры, несколько шандалов рядом с кафедрой, а по периметру расставлены позолоченные жаровни. Всё это добавляло какого-то таинства, мистики и сакральности.
Прямо на восточной стороне, над кафедрой, было витражное окно, но не длинное, с заострённым концом, а круглое со сложным и, на первый взгляд, хаотичным узором. Я пригляделась. И к моему ожиданию, из цветных стёкол складывался не лик Господа, а лик совершенно иного человека, далёкого от привычных мне представлений.
Кэролин не позволила мне стоять и дальше изучать зал — схватила за запястье и повела вглубь по красной ковровой дорожке, что отделяла южную и северную часть. На скамьях уже сидели другие служанки, застыв в ожидании. Девушек было очень много и все они выглядели блёклыми, что визуально я бы сравнила их с гниющей опавшей листвой.
Служанки, услышав шум, вдруг посмотрели в нашу сторону, синхронно поворачивая головы вслед за нашим движением. Точнее... за моим движением. Хотелось надеяться, что хотя бы взгляды будут сочувствующими, встревоженными, ведь я теперь разделяю нелёгкую участь всех этих женщин. Но оглядевшись, поняла, что взгляды эти скорее осуждающие, полные лёгкого липкого презрения. На меня смотрели не как на новую рабыню, а как на прокажённую. Стало неуютно, я опустила голову вниз и устремила взгляд в пол.
Мы сели на свободные места и стали чего-то ждать. И тут...
— Мир вам. Тем, кто во тьме. Тем, кто на холоде. Тем, кого забыли.
Приятный мужской голос, какой я ещё не слышала в этих стенах, плавно растёкся по залу. Его эхо взлетело под своды, путаясь в нервюрах. Это было настолько величественно, что я замерла.
— Вы пришли к нам разбитыми, словно корабль после разрушительной бури. Кто-то из вас был продан теми, кто клялся в любви до гроба...
Меня насторожили слова этого человека, и я медленно подняла голову. Он был в чёрном одеянии, в каком обычно несут богослужение. Правда, меня немного смутили цвета. Казалось, что они были совершенно далеки от традиционных. В глаза бросился омофор с красными переливающимися узорами. На рукавах подрясника тоже были узоры того же цвета. Красный, алый, багровый. Цвет крови, цвет страсти. Почему он?
— ...Кто-то был изгнан за то, что посмел думать иначе. Кто-то просто сломался, упал в грязь, и мир пнул вас ногой, чтобы вы не поднимались.
Служитель взмахнул руками и широкие рукава рясы взметнулись. Я тут же глянула на его лицо. Оно было скрыто белой маской, какую я видела у господина Фауста, вот только эта была немного другой. И глаза... Два красных глаза. Это, видимо, ещё один хозяин поместья. Да сколько же их.?
А ещё вместо головного убора, к примеру, митры, был надет глубокий капюшон, на котором красовались три треугольных надреза. Шёлковая алая кайма завершала образ, обрамляя края всей рясы. Всё это выглядело зловеще, неестественно. Увидь моя верующая бабуля это, то точно бы упала в обморок.
— Где ваши «близкие»? Где те, кто рассказывал вам сказки в детстве, кто воспитывал вас, ради кого вы готовы были отдать себя? Они спят спокойно, зная, что вы сгниете в канаве или на службе у равнодушных господ.
Я мельком огляделась. Все служанки слушали этого человека с благоговением и искренним одухотворением.
— Но вы здесь. Вы в Доме Вечной Жизни.
И как же прекрасен был его голос...
— Посмотрите на эти стены. Они видели века. Они видели смерть. Но они никогда не видели предательства. Потому что мы — не ваша кровная семья. Кровная семья лжет. Кровная семья торгует вашими телами и душами. Мы же — семья избранная.
И так хотелось слушать его и внимать ему...
— Здесь никто не спросит, сколько у вас денег. Здесь не спросят о красоте и статусе. Здесь спросят только одно: готовы ли вы служить Вечности так же преданно, как Вечность служит вам? Вы думаете, мы забрали вашу свободу? Нет. Мы лишь забрали ваше одиночество. Раньше вы просыпались в холоде, и никто не ждал вашего пробуждения. Раньше вы ложились спать голодными, и никто не разделял с вами последний кусок хлеба. Раньше вы тихо плакали, чтобы никто не услышал и не осудил.
Он говорил неприкрытую голую правду...
— Вы не рабы в этом доме. Вы — наши младшие сёстры. Скажите, вы брошены?
— Да! — хором ответили все девушки.
Я промолчала, поджав губы.
— Вы забыты?
— Да! — снова прозвучал хор голосов.
— Вы никто?
— Да!
Я не проронила ни слова, но на последнем вопросе легонько кивнула.
— Но здесь, в этих стенах, «Никто» становится «Всем». Мы видим вас. Каждую. Мы слышим вас. Каждую. Мы запомним вас. Каждую. Верьте нам. Потому что мы — единственные, кто не взял у вас ничего, кроме вашей боли. А боль мы превратим в силу. Во имя Вечности. Во имя Дома. Во имя тех, кто останется, когда падут короли и империи. Да будет так. И да не будет иначе.
— Во имя Вечности! — хором повторили девушки.
С краёв первого ряда встали по две девушки с каждой стороны. Первые четверо, что с левой стороны, взяли с низких столов плетёные корзинки. Четверо справа — подносы с небольшими гранёными стаканами.
— Что там? — тихо спросила я у Кассандры, которая сидела рядом.
— Это хлеб и вино. Чтобы закрепить ритуал, — спокойно ответила она.
Кэролин, сидевшая через Кассандру, шикнула. Мы обе умолкли.
Вино? Щедро. Кроме того приятно начать день именно с этого.
Мне дали небольшую глиняную чашу и маленький кусок чёрного хлеба. Я посмотрела на новых соседок. Они ели и пили молча. Затем огляделась по сторонам. Все занимались тем же. Правда, вдали я увидела знакомую светлую макушку. Медсестра сидела в самом конце, поодаль от всех и в полном одиночестве. В её руке был только хлеб. Никакого вина.
Я отвернулась и немного покрутила жидкость в чаше. Понюхала. Запах спиртуозный, однообразный. Затем отпила. Вино на вкус было совершенно обычным, показалось, что оно слегка креплёное, но так даже лучше. Хотя бы голова прояснится и не будет так пакостно на душе.
***
Мне и правда стало немного легче после выпитого. Хотелось спать, но в целом я была спокойна, несмотря на то, что меня ждало. Ведь правда. Никакие интриги и скандалы не могли сравняться с тем, что мне пришлось выслушать и с чем пришлось иметь дело.
Во-первых, я получила от леди Уорд выговор за внешний вид: мятое платье, неопрятная причёска, грязные туфли... я думала, что она уведёт меня хотя бы в уединённое место, подальше от остальных служанок и этих странных стражей, но нет. При всех назвала помойницей и сказала, что моё место среди свиней. О, как же я горела от стыда. Наверное, даже кончики пальцев были красными.
Во-вторых, поскольку мой внешний вид был не презентабельным, меня отвели в котельную и поручили самую грязную работу: наполнять углями вёдра, чтобы остальные служанки относили их куда нужно. В самой котельной работали медные бойлеры. И я клянусь, лучше уж чистить щёткой пол, чем трудиться в этом месте, в котором можно расплавиться.
Я вся вспотела. Угольная пыль прилипла к лицу, к рукам, испачкала всю одежду. Я только и делала, что чихала и чихала между подходами, а голова снова начала болеть в месте ушиба.
Но этим дело не закончилось. Дальше нужно было связать дрова и сложить их в стопки. Не знаю сколько я этим занималась. Хотела отдохнуть, хотя бы немного перевести дух. Стоило хоть ненадолго прислониться к прохладной, пусть и мокрой от пара стене, меня тут же хватали стражи и заставляли работать дальше, угрожая розгами.
Пальцы начали болеть от грубой верёвки. Я всё чаще промахивалась с узлами, чаще роняла поленья, чаще зависала над стопкой, делая вид, что ищу нужную по размеру древесину. Ладони уже стёрлись, где-то появились ранки. И в один из моментов я случайно загнала себе занозу. Длинную, тонкую. Она исчезла вглубь кожи и только хвостик торчал из ладони.
Я какое-то время смотрела на этот ужасный градиент, как дерево пропадает в коже. Как где-то в глубине, на остром кончике, выступила кровь. Боль пришла только тогда, когда я попыталась сжать ладонь и заноза впилась глубже. Возможно, это произошло неспроста? Возможно, это шанс, которым нужно воспользоваться?
— Пожалуйста, отведите меня в лазарет, — я жалобно обратилась к безмолвным стражам.
Но они не отреагировали. Стояли неподвижно и смотрели вперёд. Даже не окинули взглядом.
— Мне срочно нужно в лазарет, я не могу работать!
Тон стал требовательнее, но даже так никакой реакции.
Это бессмысленно. Я для них никто. Даже если бы потеряла руку, это не стало бы какой-то весомой причиной позволить мне покинуть рабочее место. Заноза — это даже не смертельно. Сама выйдет, когда начнёт заживать. Остаётся только терпеть... Но одно движения и я вскрикнула. Теперь хвостик занозы совсем исчез в коже.
— Ну что за визги? — донёсся голос в конце бойлерной, за аркой с распахнутыми дверьми.
В проёме возникла женская фигура в такой же короткой юбке как у меня. Это была другая служанка. Она, вроде, занималась бельём. Её имени я не знала. Да и нужно ли мне это?
— Ничего, — ответила скромно. — Просто поранилась.
— А это нельзя делать как-нибудь потише? Ты мешаешь мне работать!
Я опешила от услышанного. Любая другая закрыла бы на это глаза, но я к подобным дерзостям не привыкла.
— О, ну извини, твоё величество, за то, что помешала тебе возиться с тряпьём, — съязвила я.
— Я хотя бы тряпьём занимаюсь, а не чёрной работой, замарашка. Хозяева и правда столь милосердны, что взяли под крыло ещё одну необразованную и уродливую девицу.
— Послушай сюда, — уже начала я, но тут...
Свист и спину обожгла острая боль. Ещё свист и черта прошла под другим углом. Я упёрлась руками в стопку дров. В тот момент, когда прошёлся первый удар, воздух покинул лёгкие, а в ушах зазвенело. К спине будто бы приложили раскалённый металл. Я представила как кожа пузырится и отслаивается, а жар и солёный пот плавит и смывает оставшееся.
На обшарпанные поленья упали две слезы.
Действительно ли милосердны хозяева, что позволяют причинять боль тем, кто слабее?