По осколкам прошлого

Прошла неделя. После произошедшего мы не виделись с Адель. Обида, ярость, ужас — всё это пекло где-то глубоко в груди, не давая забыться ни на минуту. А две стороны отчаянно боролись. Одна говорила: вины Адель в этом нет, она была просто маленькой девочкой. Другая — что это её отец и он лишил меня самого дорогого. Он жестокий человек. И значит ли это, что Шайбакова может быть такой же? Всё-таки семья. И если подтвердится, и я захочу посадить его, она встанет на его защиту. Всё обрушится. И любовь закончится, не успев начаться.

---

Я сидела на полу в своей комнате, обхватив колени руками. Телефон молчал. Ни одного сообщения. Ни одного звонка. Адель не писала. И это было правильно — я сама сказала, что не могу сейчас. Но тишина давила сильнее, чем любые слова.

Мама заметила, что со мной что-то не так. На третий день она зашла в комнату без стука, села рядом и просто молчала. Потом спросила:

— Саш, что случилось?

Я не могла сказать ей правду. Пока не могла. Потому что если она узнает, что человек, который уничтожил её жизнь, всё ещё жив, всё ещё ходит по земле, — я не знала, что она сделает. Сломается? Возненавидит меня за то, что я связалась с его дочерью?

Я соврала. Сказала, что ссора с подругой. Мама не поверила, но не стала давить. Только погладила по голове, как в детстве.

А ночью я лежала и смотрела в потолок, перебирая в голове всё, что знала об отце. Он не был святым. Я знала это. Но он был моим папой. Он возил меня в зоопарк, учил кататься на велосипеде, смеялся, когда я упала в лужу. А потом его не стало. И мама сказала: «Несчастный случай». Я поверила. Я была ребёнком.

А теперь я знала, что это был не несчастный случай. И что где-то там, в большом доме, живёт человек, который приказал его убить. И его дочь — та, чьи ноги лежали у меня на коленях всего неделю назад.

Я сжала зубы. Слёз не было. Только глухая, тягучая злость.

---

На пятый день я взяла телефон. Зашла в диалог с Адель. Последнее сообщение было от неё: «Я здесь. Если захочешь говорить — я рядом». Я не отвечала. Но сегодня я набрала:

«Я хочу увидеть документы. Те, что касаются того дела. Если ты правда хочешь помочь — найди их.»

Ответ пришёл через минуту:

«Я попробую. Это будет сложно, но я попробую. Встретимся завтра? В том месте, где ты захочешь.»

Я долго смотрела на экран. Пальцы дрожали.

«В парке. У старого фонтана. В 16:00.»

«Я приду.»

Я выключила телефон и уставилась в стену. Внутри всё кипело. Одна половина меня кричала: не доверяй ей, она выросла в лжи, она защитит отца. Другая — почти беззвучно: она пришла за тобой босиком. Она плакала. Может, она правда не такая.

Но правда была только одна: если документы подтвердят, что отец Адель убил моего, я не смогу смотреть на неё. И неважно, виновата она или нет. Она будет напоминать. Всегда.

---

На следующий день я пришла в парк за десять минут до назначенного времени. Адель уже сидела на скамейке у фонтана. Замёрзшая, в тонкой куртке, с каким-то конвертом в руках. Она подняла голову, когда увидела меня, и её лицо дрогнуло.

— Саша... — она встала. — Ты пришла.

Я кивнула. Остановилась в двух шагах.

— Принесла?

Адель протянула конверт. Пальцы её дрожали.

— Я не смотрела, — сказала она тихо. — Хотела, чтобы мы вместе.

Я взяла конверт, но не открыла. Я смотрела на неё — на её глаза, покрасневшие, с кругами под ними. Она не спала. Не ела. Я видела это.

— Ты боишься, что там правда? — спросила я.

Адель опустила голову.

— Боюсь, — прошептала она. — Но я обещала. И я хочу знать. Даже если это разрушит меня. Даже если ты больше никогда не захочешь меня видеть.

Я сжала конверт. Края врезались в ладонь.

— Если там действительно то, что я думаю, — я посмотрела ей прямо в глаза, — я не обещаю, что смогу быть рядом. Ты понимаешь это?

Она подняла на меня взгляд. В нём не было надежды. Только принятие.

— Понимаю.

Я разорвала конверт.

Внутри лежали несколько пожелтевших листов. Копии. Плохого качества, но читаемые. Я вытащила их дрожащими пальцами и начала читать. Адель стояла напротив, не дыша.

Первая страница — заключение экспертизы. Сухо, казённо. «Смерть наступила в результате огнестрельного ранения в височную область. Характер повреждений позволяет предположить, что выстрел был произведён с близкого расстояния. Наличие пороховых следов на кистях рук не исключает возможность самоубийства, однако...»

«Однако» — я зациклилась на этом слове. Перевернула страницу. Дальше шли показания свидетелей. Кто-то видел, как за месяц до смерти к отцу приезжали люди. Кто-то слышал угрозы. Имя одной из компаний фигурировало несколько раз — та самая, что принадлежала отцу Адель.

Я подняла глаза. Голос сорвался.

— Здесь написано, что смерть не была однозначно самоубийством. Что были основания подозревать... — я не договорила. Горло перехватило.

Адель сделала шаг вперёд. Я отступила.

— Покажи, — попросила она тихо.

Я протянула ей листы. Она взяла их, пробежала глазами. Я видела, как меняется её лицо — сначала недоумение, потом ужас, потом что-то похожее на отвращение. К себе. К отцу. К тому, что она держала в руках.

— Господи... — прошептала она. — Саша, я...

— Не говори, что не знала, — перебила я. — Пожалуйста. Просто не говори.

Она замолчала. Сжала листы так, что они помялись.

— Я не знала подробностей, — сказала она наконец. — Но я знала, что мой отец способен на такое. Я просто не хотела верить. И когда я рассказала тебе ту историю... я как будто проверяла тебя. Хотела увидеть, как ты отреагируешь. Но я не знала, что это твой отец. Клянусь, Саша. Я не знала.

— Это ничего не меняет, — выдохнула я. — Ты не знала. Но теперь знаешь. И что ты будешь делать с этим знанием?

Адель посмотрела на меня. В её глазах стояли слёзы, но она не плакала. Она смотрела так, будто решала что-то очень важное внутри себя.

— Я пойду в полицию, — сказала она.

Я замерла.

— Что?

— Если здесь правда... если мой отец убил твоего, — голос Адель дрогнул, но она продолжила, — я не буду его защищать. Я не могу. Я не хочу быть той, кто хранит молчание. Я пойду и расскажу всё, что знаю. Всё, что слышала. Даже если это разрушит мою семью.

Я смотрела на неё. Сердце колотилось где-то в горле.

— Ты понимаешь, что говоришь? — спросила я. — Это твой отец. Твоя семья. Твоё имя, в конце концов.

— Я понимаю, — Адель сделала шаг вперёд. Теперь я не отступила. — Но я не могу жить с этим. С тем, что мой отец разрушил чью-то жизнь. И что я теперь ношу его фамилию. Если я ничего не сделаю — я стану такой же. Понимаешь?

Она стояла прямо передо мной. Близко. Так близко, что я могла видеть каждую её ресницу.

— Я не прошу тебя прощать меня, — сказала она. — Я даже не прошу верить мне. Но я обещаю тебе — я сделаю всё, чтобы правда вышла наружу. Даже если ты больше никогда не захочешь меня видеть. Даже если ты ненавидишь меня за то, что я ношу эту фамилию.

Я молчала. Внутри всё кричало. Одна часть меня хотела обнять её. Другая — оттолкнуть и убежать снова.

Но я не сделала ни того, ни другого.

— Если ты это сделаешь, — сказала я тихо, — я не знаю, что будет. С нами. С тобой. С твоей семьёй. Ты готова к этому?

Адель посмотрела мне в глаза. И я увидела в них то, чего не видела раньше — решимость.

— Я готова, — ответила она.

Ветер подул сильнее. Листы в её руках затрепетали. А я стояла и смотрела на девушку, которая только что согласилась разрушить свою жизнь ради того, чтобы восстановить справедливость.

И впервые за эту неделю внутри меня что-то дрогнуло. Не прощение. Нет. Но что-то похожее на надежду.

— Завтра, — сказала я. — Завтра я пойду с тобой. В полицию.

Адель удивлённо распахнула глаза.

— Ты серьёзно?

— Я не хочу, чтобы ты делала это одна, — я отвела взгляд. — И я хочу видеть его лицо, когда ему предъявят обвинение.

Адель кивнула. И когда она протянула руку — просто чтобы коснуться моего плеча, — я не отшатнулась. Я позволила ей это. Только на секунду. А потом отступила.

— Завтра, — повторила я. — В десять утра. У отделения.

Я развернулась и пошла прочь. На этот раз я не бежала. Я шла медленно, чувствуя спиной её взгляд.

Внутри всё ещё болело. Но где-то среди этой боли начало прорастать что-то новое.

Может быть, мы обе заслуживали правду.

А вот и продолжение)
Всех обняла 🫶