19 глава
Я старалась не думать о ней. Правда старалась. Но по ночам, когда в палате гас свет и за окном оставался только тусклый фонарь, её образ возвращался сам собой. Короткие кудряшки, тяжёлый взгляд исподлобья, голос, который умел быть то хриплым, то вдруг мягким — почти нежным.
Я прокручивала в голове тот разговор снова и снова. Крыша. Та самая крыша, где несколько лет назад я стояла на краю и смотрела вниз, чувствуя, как ветер треплет волосы и шепчет что-то успокаивающее. Тогда подошла незнакомая девушка, села рядом, ничего не спрашивая. И я не прыгнула.
Адель знала. Знала с самого первого дня в универе. И молчала.
Я не понимала — зачем. Что двигало ею? Желание защитить? Чувство вины? Или она просто ждала, когда я узнаю сама?
Знала бы она, как я ждала хоть какого-то знака всё это время. Как всматривалась в её лицо, пытаясь поймать намёк. Как сердце замирало в коридоре при одной мысли, что сейчас увижу её.
А теперь она ушла. Просто бросила пакет на пол и ушла. Оставив меня с ворохом вопросов и болью, которая не имела ничего общего с ушибленными рёбрами.
— Ты опять не спишь, — мамин голос вырвал меня из мыслей. Она дремала на стуле, но, видимо, почувствовала, что я ворочаюсь.
— Не могу, — честно ответила я.
Мама помолчала, потом встала, поправила мне одеяло.
— Эта девушка... Адель. Она для тебя много значит?
Я не ожидала такого прямого вопроса. Замялась, но перед мамой врать не хотелось — особенно теперь, когда она выбрала меня.
— Не знаю, — сказала я тихо. — Может быть.
Мама кивнула, не читая нотаций. Только вздохнула и взяла меня за руку.
— Если захочешь поговорить — я здесь.
И это было больше, чем любые слова.
А на следующее утро, когда я уже почти убедила себя, что Адель больше не появится, медсестра принесла маленький свёрток. В нём лежала та самая книга, которую Адель так и не отдала тогда, — и записка.
Одной фразой, которую я перечитывала, наверное, сотню раз:
«Та кофта была правда классная. И ты тоже. Прости, что испугалась. Я вернусь, когда пойму, как не бояться».
Я сжала бумажку в кулаке и впервые за эту долгую, тянущуюся неделю почувствовала, что внутри теплеет.
Не всё потеряно.
Она просто боится. Как и я. Как и мы обе.
Я перечитывала эту записку столько раз, что буквы начали расплываться перед глазами. «Я вернусь, когда пойму, как не бояться».
И что мне теперь делать? Ждать? Сколько? День, месяц, год? А если она так и не поймёт? Если страх окажется сильнее?
Я спрятала бумажку под подушку и уставилась в потолок. Белый, ровный, без единой трещинки. Слишком правильный. Слишком пустой.
— Ты чего такая кислая? — Ира ворвалась в палату как ураган, с пакетом мандаринов и шоколадкой. — Адель не приходила?
— Откуда ты... — начала я, но подруга только закатила глаза.
— Пожалуйста, я не слепая. И не глухая. Ты её именем бредила в первый день, когда температура подскочила.
Я почувствовала, как щёки заливаются краской.
— Не бредила.
— Ещё как бредила. «Адель, не уходи. Адель, это не ты». Я еле маму успокоила, она хотела искать эту твою Адель и «воспитывать».
Я закрыла лицо руками. Вот это позор.
— Ир, что мне делать?
Она вздохнула, села на край кровати и начала чистить мандарин.
— Для начала — вылечиться. Потом — выписаться. А потом... — она сунула мне в руку дольку, — потом пойдёшь и спросишь у неё всё в глаза. Без больничных стен. Без капельниц. Только вы и ваш дурацкий невысказанный роман.
— У нас нет романа, — пробурчала я, жуя мандарин.
— Ага, конечно. Тогда почему она, по словам медсестры, каждый вечер звонит в справочную и спрашивает, как твоё состояние?
Я поперхнулась.
— Что?!
— Ты не слышала? Наша палатная Зинаида Ивановна уже устала повторять: «Девушка, она идёт на поправку, всё хорошо». Адель звонит каждый день. В одно и то же время.
Каждый день. Она не приходила — но не переставала думать.
Я вытащила записку из-под подушки и перечитала ещё раз. «Когда пойму, как не бояться».
— Ир, — сказала я медленно. — А если я сама к ней пойду? Когда выпишусь?
Ира расплылась в улыбке.
— Наконец-то до тебя дошло.
---
Выписка случилась через четыре дня. Врач сказал, что сотрясение прошло, рёбра срастаются, но от нагрузок лучше воздержаться. Мама забрала меня домой — в квартиру, где больше не пахло алкоголем. Где на кухне вместо пустых бутылок стояли цветы.
— Я тут убралась, — сказала она виновато. — Давно надо было.
Я обняла её — впервые за много лет без напряжения. Она пахла пирогами и стиральным порошком. Обычная мама. Самая лучшая.
— Мам, — спросила я вечером, глядя в окно. — А если я боюсь того, что будет после? Ну, если признаюсь себе и ей?
Мама помолчала, потом села рядом.
— А ты вспомни ту крышу. Ты же не прыгнула. Потому что кто-то сказал тебе одну простую фразу. Может, сейчас пришло время сказать её кому-то другому?
Я не спала почти всю ночь. А утром взяла телефон и набрала номер, который выпросила у Иры ещё в больнице.
Длинные гудки. Один, второй, третий.
— Алло? — Голос Адель был хриплым, словно она только проснулась — или не спала вовсе.
— Это я, — сказала я и сжала телефон так, что пальцы побелели. — Мне надоело ждать, пока ты перестанешь бояться.
В трубке повисла тишина.
— Саша... — начала она.
— Нет, это ты послушай, — перебила я, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — Ты сказала, что я слишком громко молчу. Вот я перестаю молчать. Я тоже боюсь. Всю жизнь боюсь — людей, высоты, своих чувств. Но я устала. Приходи. Сегодня. В тот парк у больницы.
— А если я опять не смогу? — тихо спросила Адель.
Я выдохнула.
— Тогда я приду за тобой сама. И не уйду, пока не выслушаешь.
Пауза. Долгая, тягучая, как патока.
— В три часа, — сказала Адель. — Буду.
И положила трубку.
Я смотрела на телефон и улыбалась. Впервые за всё это время — по-настоящему.
В три часа я стояла у старого дуба в парке, кутаясь в ту самую кофту — ту самую, которую она назвала классной несколько лет назад. В кармане лежала зажигалка (на всякий случай, чтобы ветки считать или не знаю зачем), а в груди разрывался целый оркестр.
Она пришла. Запыхавшаяся, в своём свободном свитере, с тёмными кругами под глазами.
Остановилась в двух шагах.
— Ты пришла, — сказала я.
— Ты позвала, — ответила она.
Мы смотрели друг на друга, и мир вокруг будто замер. Ни ноября, ни холода, ни прошлой боли.
— Я не умею не бояться, — выдохнула Адель, и её голос дрогнул. — Но я умею быть рядом. Если ты позволишь.
Я сделала шаг. Один. Второй. Остановилась в полуметре.
— Позволяю, — сказала я. — Только без пощёчин в следующий раз, договорились?
Она рассмеялась — непривычно, звонко, совсем не как та маска из коридоров.
— Договорились.
И сделала шаг навстречу.
Рука в моей руке. Тёплая, живая, дрожащая.
— Прости, что молчала про крышу, — шепнула она. — Я думала, ты вспомнишь сама.
— Не вспомнила, — призналась я. — Но теперь уже не забуду.
Осень обнимала нас сухими листьями и редким солнцем. Но мне больше не было холодно.
Рядом с ней — никогда.
———-
Ребята, я прошу прощения за долгое отсутствие 🙏🙏
Это ещё не конец)
Всех обняла 🫶